LIII.  

24 августа получил я еще особую командировку в укрепление Куринское для исследования злоупотреблений по выдаче жителям аула Исти-Су денег, высочайше пожалованных им за отличие при поражении скопищ Шамиля 2 октября 1854 года и вместо провианта, назначенного им в пособие при поселении в наших пределах. Об этих злоупотреблениях до барона Вревского дошли сведения частным путем, и он строго приказал мне открыть виновных, донося ему почаще о ходе дела.

Чтобы добраться до Куринского и Исти-Су, пришлось совершать кружной путь по Тереку через Хасав-Юрт. Выехав 25 августа с оказией до станицы Николаевской, я оттуда на почтовых через Червленную и Щедрин приехал в Шелковую, а на другой день с оказией целый день тащился 30 верст до Хасав-Юрта. Явился я здесь к командиру Кабардинского полка свиты Его Величества генерал-майору барону Николаи, командовавшему вообще войсками на Кумыкской плоскости, и доложил ему о своем поручении, прося содействия добраться до Куринского. Хотя я уже во время зимней экспедиции и имел случай видеть барона Николаи, но узнал его собственно ближе только в этот раз. Молодой, чрезвычайно приятный, симпатичный, вежливый, Леонтий Павлович Николаи располагал к себе всех, знавших его; как военный человек он был с большим запасом специальных познаний, лично очень храбр и, что еще важнее, в деле совершенно хладнокровен, не горячился, не выходил из себя, держал себя чрезвычайно ровно, не меняясь и в минуты самого жаркого боя. При этом идеально бескорыстный, честный человек. Казалось, таким образом в нем соединились все достоинства и как частного лица, и как военного деятеля, а между тем -- странное явление -- сколько я ни знал высших начальников, к коим в служебных отношениях находился барон Николаи, все они вполне его уважали как человека, но не совсем ценили как деятеля. Что было этому причиной, я не могу себе вполне объяснить, может быть, свойственная большинству офицеров Генерального штаба уверенность в своей непогрешимости и как бы некоторое оспаривание способностей и качеств всех не из Генерального штаба, вследствие чего барон Николаи не всегда буквально исполнял то, что ему предписывалось, а делал, как сам находил за лучшее [Впрочем, барон Николаи, что тоже довольно странно, хоть и сам офицер Генерального штаба, но особого расположения к этой специальности не оказывал, и никогда у него в отряде не было офицеров Генерального штаба]. Повторяю: может быть, это мое личное предположение только. Хотя он не мог пожаловаться, чтобы его обходили наградами, хотя он, еще относительно весьма молодым человеком, был уже и генерал-лейтенант, и генерал-адъютант, и начальник Кавказской гренадерской дивизии, но удовлетворить его это не могло, потому что все же ему не давали самостоятельного назначения командующим войсками с обширным районом действий, где бы он мог проявить свои высшие военные и административные способности; между тем назначались даже и моложе его чинами на такие должности. Впоследствии он вдруг отдался весь религиозному мистицизму, перешел из лютеранского в католическое исповедание, сделался ревностным посетителем католической в Тифлисе церкви, наконец, вышел в отставку, отрешился от мира и вступил в Южной Франции в один из самих суровых, аскетических монашеских орденов... Но это относится уже к шестидесятым годам, а когда я приехал в Хасав-Юрт, барон Николаи был еще полон надежд и боевых стремлений.

Приняв меня весьма любезно, барон много расспрашивал о грозненских делах, о нашей июльской экспедиции, о причинах столь значительной потери. В словах его проглядывала едва-едва заметная ирония... Поговорили и о деле, за которым я ехал в Куринское, причем барон Николаи сомневался, чтобы тут были злоупотребления, которым он по своей безукоризненной честности вообще мало верил, а полагал, что скорее допущены какие-нибудь недоразумения или беспорядки. На другой день, приказав дать мне полковых лошадей и конвой, Леонтий Павлович после обеда у него, за которым я познакомился с несколькими прикомандированными к Кабардинскому полку прусскими офицерами (о них еще буду говорить после), отпустил меня, приглашая на обратном пути опять заехать и сообщить о результате следствия.