Новый главнокомандующий, приехав в начале 1855 года и убедившись, что опасения относительно Шамиля преувеличены, нашел возможным взять восемь резервных батальонов за Кавказ, прибавив к ним и три Донских полка с частью артиллерии, прибывших на Кавказскую линию тоже лишь в 1854 году, со специальным назначением усилить оборону против горцев, так как местные казаки выслали много людей на театр войны в Турцию. Эти восемь батальонов по распоряжению самого же Муравьева простояли, впрочем, все время кампании в окрестностях Тифлиса в виде резерва и на следующий год возвратились опять на линию; продовольствие их обошлось там втрое дороже.
Кроме того, генерал Муравьев приказал сделать еще некоторые изменения в дислокации местных войск, то есть линейных батальонов, передвинув в одном месте две роты, в другом -- одну из их постоянных квартир на передовые линии. Подобные передвижения опять-таки мог совершить своей властью лишь главнокомандующий, да и особое значение в случае наступления серьезных обстоятельств они едва ли могли иметь, ибо одна, даже две роты линейного батальона, в сущности, сила весьма проблематическая, хотя бы и против кавказских горцев.
В той же бумаге главнокомандующий указал на два обстоятельства, по его мнению, весьма вредно влиявшие на положение дел на Кавказе. Во-первых, на слободки женатых солдат при разных крепостях и штаб-квартирах, принужденных расходовать лишних людей для их прикрытия, для разных построек и прочего; во-вторых, на перевод драгунского полка из его прежней квартиры Караагач в Дагестане -- перевод, который, лишив Лезгинскую линию кавалерии, усилил там набеги горцев и поставил эту часть края в постоянно опасное положение.
В обоих этих взглядах Н. Н. Муравьева очевидно недостаточное знакомство с местными условиями края. Постараюсь показать это в самых кратких общих чертах, достаточных, однако, для всякого хорошо знакомого с Кавказом, чтобы убедиться, что я не наобум рискую обсуждать взгляды такого авторитетного деятеля.
Что касается слободок женатых солдат, то достаточно сказать, что мы на Кавказе воевали не для того, чтобы разбить неприятеля и уйти затем восвояси; мы завоевывали край, населенный дикими воинственными горцами-мусульманами, и колонизация его русскими поселениями была единственная мера, дававшая возможность и прочно в нем утвердиться, и превратить его не в постоянный военный лагерь, а в окраину, подлежащую полной ассимиляции с государством. Главными поселениями были казачьи станицы, но они по особым условиям казачьих войск не везде могли быть размещаемы, для них нужны были большие пространства удобных земель, которые давали бы им средства жить и служить вполне на свой счет. Слободки же семейных солдат ютились на ограниченных пространствах и были вполне довольны, имея огороды и возможность прокормить несколько коров. А между тем пользу они приносили, и немалую, ближайшим к ним частям войск, обреченным на вечное бивуакирование среди враждебного азиатского населения. Из них выделялась также часть людей в образовавшиеся исподволь новые казачьи станицы, для чего одних коренных казаков оказывалось недостаточно. Были даже такие станицы, где большинство казаков состояло из перечисленных женатых солдат: в самой Грозной, например, вся слободка была обращена в казаков и составляла такую лихую сотню, что ни перед какой старой прославленной казачьей дружиной краснеть ей не приходилось. Эта сотня послужила ядром, из которого сформировался 2-й Сунженский казачий полк, с честью соперничавший и с 1-м Сунженским (Слепцовским), и с Гребенским полками. Князь Воронцов, не держась исключительно точек зрения корпусного командира, а руководствуясь более широкими взглядами государственного человека, напротив, покровительствовал и образованию слободок, и всяким постройкам торговых, промышленных заведений, основательно считая упрочение этим путем нашего обладания краем более прочным, чем одним оружием. Вызывавшиеся этим некоторые неудобства для фронтовых целей или некоторые лишние затраты окупались выгодами, плоды коих должны были выказаться в будущем; и он не ошибся: без подобных мер мы и теперь еще стояли бы лагерем на Кавказе. Что при этих случаях бывали и злоупотребления -- несомненно, но где же и когда совершали люди что-нибудь без этой язвы, присущей большинству, и притом не в одной только России? Нельзя же, как немцы говорят, das Kind mit dem Bade ausschЭtten, то есть вместе с грязной водой выбрасывать то, что в ней мылось.
Перехожу ко второму пункту -- лишению Лезгинской линии кавалерии вследствие перевода оттуда драгунского полка и возникшей от этого опасности. Ту т незнакомство с местными событиями и условиями выступает еще резче.
На так называемой Лезгинской линии, то есть на предгорной части Алазанской долины, опасности от набегов горцев усилились с 1844 года вследствие измены и бегства к Шамилю элисуйского султана Даниель-бека (как читатель мог видеть из моего рассказа в первой части). Кавалерия для предотвращения этих набегов, расположенная в урочище Караагач или Царских Колодцах, никогда никакой пользы принести не могла, потому что оттуда до места, где можно было ожидать нападений, от пятидесяти и до ста и более верст; за неимением тогда телеграфа извещать кавалерию приходилось через нарочных, и при возможнейшей быстроте она могла бы поспеть к угрожаемому пункту в двое, трое, даже четверо суток, но горцы никогда не были так глупы, чтобы ждать прибытия наших войск. Они нападали внезапно на слабо или вовсе не защищенные местности и с быстротой исчезали в горные трущобы, где кавалерия преследовать их не могла, если бы даже и поспела вовремя. Расположить же кавалерию на самой линии предгорий хребта не представлялось возможности, потому что там нигде нет покосных мест, а таковых для десятиэскадронного драгунского полка требовалось немало. Покупной же фураж доставался с трудом в небольших количествах для нескольких сотен казаков, разбросанных по линии, и обходился от пятидесяти до семидесяти копеек за пуд -- для сороковых годов цена неимоверная. До какой степени вся эта местность не составляла поля кавалерийской деятельности, видно из того, что если иногда и требовали часть драгун для участия в военных действиях, то пешими, -- так было в 1845 году в отряде генерала Шварца, а в 1844 году при возмущении султана драгуны хотя и прибыли конные, но вся их работа ограничилась тем, что их спешили и послали на штурм главного завала... Таким образом, князь Воронцов совершенно правильно оценил бесполезность присутствия в этой местности единственного на Кавказе регулярного кавалерийского полка, и перевел его в Чирь-Юрт, откуда он мог удобно передвигаться и в Дагестан, и на левый фланг Кавказской линии, главного театра тогдашних военных наступательных действий. Это и было в начале 1846 года.
Еще лучше. В 1854 году, когда Шамиль сам предпринял с громадным полчищем движение к Кахетии, в распоряжении начальника Лезгинской линии были дивизион драгун, несколько сотен казаков и конная артиллерия -- следовательно, по взгляду генерала Муравьева, линия была обеспечена. И что же? Именно в это время горцы и совершили один из самых небывалых в летописях Кахетии дерзких набегов, рискнув переправиться за Алазань на Тифлисскую почтовую дорогу и напасть на селение Цинондалы, уведя в плен семейство князя Чавчавадзе и много жителей! Кавалерия была в это время расположена около крепости Закаталы, где начальник линии генерал князь Меликов держал ее в убеждении, что неприятель, вернее всего, сделает нападение к стороне Элисуйского владения и Нухинского уезда как населенных мусульманами. Расчет, хоть и вполне основательный, оказался, однако, неверным: неприятель двинулся в противоположный конец линии, и пока до Закаталы дошло об этом донесение с нарочным, пока кавалерия прошла верст восемьдесят по 40-градусной жаре, неприятеля со всей добычей и пленными след исчез... Вот и кавалерия на самом месте, а не в Караагаче, о котором упоминал Н. Н. Муравьев, а дело от этого ничуть не выиграло, и дорогое ее содержание оказалось бесплодным.
Свободное копирование
