6 января поздно вечером, помню, услыхали мы сильную пушечную пальбу и ружейные залпы, встревожившие весь наш лагерь. Все были убеждены, что отряд барона Николаи подвергся ночной атаке и, вероятно, при движении в каком-нибудь тесном, пересеченном пространстве. Убеждение это еще более усилилось, когда вдруг, неожиданно, неприятель подкрался к ближайшему от нас лесу и начал стрелять по нашему лагерю из нескольких орудий, что заставило немедленно потушить все огни. Я уже говорил о ночных движениях, когда всякая мелочь принимает увеличенные размеры и воображение настраивается на тревожный лад, чуя большую опасность. То же нужно сказать и вообще о всяком ночном деле, когда невольно всему придаются преувеличенные размеры. Так и в этот раз всякому представилось, что происходит что-нибудь серьезное, что, вероятно, прибыли большие скопища горцев, остановившие слабейшую часть отряда, а остальные обстреливают нас, чтобы удержать от движения на помощь атакованным.
При первых выстрелах мы выскочили из палаток, а когда просвистели над нашими головами несколько ядер, мой бедный батальонер порядочно таки растерялся и стал ругать солдат и гнать их в палатки, особенно бранясь за то, что люди стали смеяться и отпускать разные шуточки по поводу неметкой стрельбы неприятельских пушкарей. Я поторопился вполголоса уговорить его перестать бранить солдат, которых приличнее ободрять в таких случаях, поддерживая в них такое похвальное безбоязненное отношение к ядрам, а не смущать их, выказывая боязнь. Он замолчал, но войдя со мной в палатку, не удержался от фразы, которая вполне характеризует человека, прослужившего, однако, тридцать лет в рядах армии.
-- Ну, не варвары ли этот народ: в них стреляют ядрами, а они смеются. Дикари!
Я воспользовался своими хорошими отношениями к нему и высказал ему, не стесняясь, всю фальшь и неуместность его взгляда.
-- Да-да, вы правы, -- сказал он мне. -- Ведь я говорил вам, что я вовсе не военный человек и никакой наклонности к этой службе не имею. Кончится война -- подам в отставку.
По крайней мере, нельзя было упрекнуть человека в недостатке откровенности...
Через некоторое время стрельба умолкла. В лагере воцарилась тишина. Утром загадка разрешилась: 6 января, в день Крещения, бывает полковой праздник Кабардинского полка, из батальонов коего и состояла колонна их полкового командира барона Николаи. Вот они, расположившись на позиции в нескольких верстах от нас, и отпраздновали по кавказскому обычаю: кутнули порядком и сопровождали тосты залпами...
На другой день мы продвинулись дальше и на реке Гудермес сошлись с ними. Начатый накануне кутеж еще не совсем окончился; явилась депутация пригласить начальника отряда барона Врангеля на закуску. С ним пошли и несколько человек офицеров, приглашенных ото всех батальонов, в том числе и я. Никакие отнекивания не помогли, и подвыпили мы у кабардинцев таки порядочно. Тут я в первый раз познакомился с этим молодецким из молодецких старых кавказских боевых полков, не думая еще, что вскоре судьба кинет меня и совсем в его среду. Особенно запечатлелось у меня в памяти знакомство тогда с одним из ротных командиров штабс-капитаном Василием Александровичем Гейманом, известным впоследствии героем Ардагана и Девебойну, к сожалению, безвременно унесенным в могилу тифом.
Пройдя затем к укреплению Умахан-Юрт, около которого разбили лагерь, соединенные отряды в течение недели рубили просеку, окончательно открывшую возможность свободного движения войскам между Грозной и Кумыкской плоскостью, и лишили массу чеченского населения весьма значительной полосы плодороднейшей северной части Чеченской долины, которую они уже вынуждены были оставить и выселиться дальше к горам или перейти на жительство в покорные нам аулы, и таким образом мы удаляли от Сунжи и своих сообщений непокорное население, постоянно угрожавшее хищническими набегами.
Морозы стояли сильные: доходило до 17 градусов, снегу выпало тоже порядочно, жизнь в палатках и вообще служба была не из легких, хотя благодаря обилию леса костры не потухали, и случаев обморожения я не помню.
Свободное копирование
