Следующие восемь дней отряд провел в лагере вблизи Умахан-Юрта. Каждый день назначалась колонна из трех батальонов, шести сотен казаков и восьми орудий для рубки просеки шириной на пушечный выстрел. Морозы усилились до 15--17 градусов, иногда еще и с резким ветром. Жизнь в палатке в такой холод была уже сама по себе не из приятных: мы рыли посредине ямы и насыпали в них горячие угли, доводя температуру до такой теплоты, что можно было переменить белье, писать и оставаться даже без шубы, но это средство сопровождалось тяжестью в голове и опасностью схватить какую-нибудь простудную болезнь -- перемена температуры в палатке и вне ее была слишком резка. Выступление колоны назначалось не позже четырех часов утра, чтобы к рассвету уже быть на месте и начать рубку леса, а к сумеркам, то есть к пятому часу, возвратиться в лагерь. Нужно было в короткие зимние дни выгадывать время и торопиться одолением работы, чтобы сократить пребывание отряда в такой холод в поле. Ну, и встаешь в три часа, приказав предварительно наполнить ямку угольями, а то ведь за ночь так окоченеешь, что и подняться трудно. В несколько минут в палатке делается очень тепло, пар поднимается кверху, как в бане, оденешься, выпьешь несколько стаканов горячего чаю и разом выскочишь из палатки на мороз и насквозь пронизывающий ветер, да и останешься уже на воздухе часов двенадцать кряду. Что удивительного, если большинство не только офицеров, но и солдат выносили из продолжительной кавказской службы хронические ревматизмы, катары, поражения слуховых органов и т. п. Многие из нас имели еще обыкновение при умывании лить себе на голову холодную воду, что доставляло особенное удовольствие, освежая от давящего угарного воздуха в палатке, -- и никто не понимал, как гибельно было это обыкновение. Переход с мокрой головой от температуры плюс 17 или 18 градусов прямо на ветер и мороз минус 15 или 17 градусов, очевидно, должен был вести к сильнейшим катарам. И действительно, во всей колонне, в потемках собирающейся перед лагерем, раздавалось постоянное чихание и кашлянье. Мне суждено было вынести слишком тяжелые последствия такой жизни: началось шумом и звоном в ушах, а кончилось глухотой, но, думаю, что и все другие участники чеченских зимних экспедиций более или менее запаслись недугами, удручающими их жизнь в зрелых летах. В молодости никто и не думал о таких пустяках, как сохранение здоровья, о соблюдении основных гигиенических правил, да и кто знал эти правила? А после, когда последствия дали себя почувствовать, было уже поздно, болезни запущены... Что имеем -- не храним, потерявши -- плачем.
Итак, бывало, в четыре часа утра, темень непроглядная, выйдешь к роте, вполголоса поздороваешься (приказано было избегать всякого шума, чтобы не обращать внимания неприятеля и избегать перестрелок впотьмах) и пойдешь среди полупотухающих костров, среди фантастически вырисовывающихся в дыму солдатских фигур, в разных видах и позах окружающих костры, мимо продрогших у коновязей лошадей, как-то особенно стонущих и фыркающих. То запнешься за какую-нибудь повозку, то попадешь в какую-нибудь яму или наткнешься на сплошной ряд коновязей с сердитыми часовыми из артиллеристов, грубо гонящих: "Куда полезли, тут нет дороги", а темень такая, что ни зги не видно, и еле-еле выберешься из лагеря на дорогу, где колонна строится по заранее отданной диспозиции. Происходят невольные остановки и некоторая сумятица. Благоразумный, опытный колонный начальник понимает неизбежность незначительного беспорядка, спутника всяких ночных движений; горячие же, из прикомандированных "для участвования в делах", выходили из себя, бесновались, распекали и напрасно нагоняли только скверное расположение духа на войска. Отличался у нас по этой части Генерального штаба полковник Рудановский, но это был исключительный тип какого-то бешеного сумасброда, которого следовало передать в руки психиатров, а между тем он, очевидно, слыл в глазах высших начальственных сфер за полезного, опытного деятеля и в течение еще многих лет в генеральских чинах занимал разные видные должности то на левом, то на правом крыле Кавказской линии, даже командовал большими отрядами. Толку от его деятельности, само собой, не выходило никакого; из терпения выводил он всех, от наивысшего в крае лица до последнего вестового казака и фурштата, и только уже в 1861 году как будто окончательно убедились в совершенной непригодности его превосходительства, и он оставил Кавказ после двадцатилетнего в нем пребывания, увезя с собой название "самовар-паши" (то есть постоянно кипящий). Затем он командовал дивизией в Царстве Польском во время восстания, там тоже что-то не отличился особой распорядительностью, был зачислен в запасные войска и прожил последние годы за границей, где, если не ошибаюсь, недавно умер. Да, это был оригинальный тип, и мне еще придется впоследствии говорить о нем, так как судьба свела нас одно время в близкие служебные отношения.
Свободное копирование
