Наконец, около половины ноября настал желанный день. Нам объявлено приказание выступить по данному маршруту в крепость Грозную и поступить там в распоряжение начальника левого фланга Кавказской линии генерала барона Врангеля.
После обычного смотра полкового командира и молебствия на плацу мы выступили в поход. Батальон был в отличном состоянии. Около 900 штыков в строю, народ здоровый, сытый, отлично одетый и снаряженный; одно, чем мы немного хромали, -- это составом офицеров, которых в полку вообще был выбор крайне ограниченный... Я забыл сказать, что воспользовавшись дружбой Б-ского, я через него выхлопотал перевод к себе в роту Толстова: во-первых, чтобы избавить его от неминуемых преследований Б., во-вторых, чтобы дать ему случай быть в делах и заслужить награду.
На первом же переходе к Чирь-Юрту Б-ский просил меня ехать с ним впереди, чтобы веселее было. Рассказал он мне свою историю, как он, сын помещика Подольской губернии, воспитывался у каких-то бернардинов или доминиканов, как твердил латынь, которую не забыл и до сих пор, как готовился в юристы, как любил поэзию, как страстно читал произведения лучших польских писателей -- и вдруг молодым мальчиком совершенно неожиданно попал в военную службу в Литовский корпус, состоявший почти исключительно из поляков. Участвовал он в Польской кампании 1830--1831 годов, где их корпус терпел все поражения, был произведен в офицеры в Виленский егерский полк и уже 25 лет тянет лямку военной службы не только безо всякой к ней наклонности, но совершенно против таковой... В 1852 году вышел было в отставку с полной пенсией, жил затем некоторое время в Петербурге в надежде найти себе какое-нибудь занятие, но настал 1853 год, война с Турцией, затем союзники объявили нам войну, всех отставных офицеров стали приглашать на службу, знакомые посоветовали ему проситься на Кавказ, ибо неловко было в такое время оставаться в отставке, особенно поляку, и таким образом он весной очутился в Дагестанском полку. Дальше он не скрыл от меня, что в 5-м корпусе он видел только одно требование фронта, ремешковой службы и беспощадного повиновения старшим, абсолютного подчинения своей воли другому, власть имеющему: молчать, не сметь рассуждать, держать руки по швам, поклоняться форме, а не делу, так же, в свою очередь, поступать с подчиненными -- одним словом, постоянно пребывать под страхом готовой разразиться над головой беды в виде распеканий, выговоров, арестов, отрешений и так далее... Всю эту школу он прошел до тонкости, знал все, что требовалось на плацу, но того, что действительно нужно военному человеку в бою, особенно в случае необходимости действовать самостоятельно, не имея возможности поминутно обращаться за приказаниями и разрешениями, -- это для него было чем-то вроде неразрешимой проблемы, это могло бы его поставить в тупик, в безвыходное положение. Исповедь свою он пересыпал и латинскими цитатами, и еще больше целыми строфами из стихотворений Мицкевича, Пушкина, Лермонтова, которых любил не менее своего родного поэта.
-- Откровенно скажу, -- заключил он на другой день похода свой монолог: -- Появись теперь перед нами неприятель, я решительно не знал бы, что нужно делать... Я просто решился довериться вам, полагаясь на вашу опытность и вполне убежденный, что вы не выдадите меня ни чеченцам, ни еще более своим господам.
Мне даже конфузно сделалось от такой откровенности седого подполковника... Я поспешил его уверить, что он напрасно уж считает себя таким будто бы профаном в военном деле и что в случае надобности он сумеет, без сомнения, применить свои фронтовые знания к делу, но что я вполне ценю его доверие и он может быть спокоен: ни из подчиненности, ни из скромности перед другими я не выйду, тем более что ни с кем из офицеров не состою в особенно близких отношениях.
И уморительный же чудак был этот Антон Иванович Б-ский. Седой, неказистый, в серой солдатской шинели [Во время Восточной войны было разрешено всем офицерам носить солдатские шинели, чтобы сделать их менее подверженными огню неприятельских стрелков], на плохой кляче, скупой до скряжничества, ничего не пивший, питавшийся только одним чаем, да где можно было достать -- молоком и яйцами, по странной привычке вечно брюзгливый, кого-нибудь распекающий, не дающий покоя своему крепостному парню, которого таскал за собой в уморительном костюме полухохлацком, полупольском; то крайне беспокоящийся за полковых лошадей, изнуряющихся по тяжелой грязной дороге, между тем как полковник Р. поручил ему беречь их пуще глаза, то терзающийся сомнениями, как он представит батальон в Грозной после такого похода, то вдруг с пафосом декламирующий стихи...
Свободное копирование
