13 августа. Самара
Утром делал доклад Галкину про Симбирск. Доклад заключался в следующем: когда Симбирск был взят, подъем горожан оказался необычайным, но это длилось недолго. На похоронах павших воинов несли красные флаги, что вызвало недоумение и искреннее удивление. В толпе говорили:
— Эх, опять все по-старому, толка не выйдет.
Уже на другой день возобновил свою деятельность совет рабочих депутатов, на заседании присутствовали и большевики, которые кричали о том, что надо объединяться. Большевики проходят или числятся под фирмой «беспартийных», но все, разумеется, знают отлично, что это большевики. Странно, что большевики вообще нигде не объявлены официально антигосударственной партией.
И то, что они гуляют и что против них не принимается никаких мер, создает в населении страх и даже панику* большинство боятся чем-нибудь себя проявить, боятся даже, если бы и хотели оказать помощь, ибо думают: «А вдруг опять переворот или вдруг опять придут красные — и пожалуй, к ответу! Нет, уж лучше я буду в стороне!»
Таково же отношение и крестьян — они тоже стараются соблюдать «нейтралитет» и не вмешиваться в эти распри, от которых они только могут поплатиться. Красным они отдают и служат, потому что те умеют требовать, — нам же они стараются вообще ничего не отдавать, потому что нет ни определенной системы, ни закона, а если и встречается что, так это произвол или же месть: «Погодите, сволочи, мы вам покажем, как землю отнимать у помещиков!»
Через два, три дня получилась эта картина и в Симбирске. Сначала наши и чехи почитались как герои, а вскоре их стали или бояться, или относиться [к ним] с пренебрежением — потому что, с одной стороны — керенщина, красные флаги, большевик на свободе, с другой — эксцессы, расстрелы, месть...
Галкин слушал молча. Я говорил, заглядывая в записи в своей книжечке. Он постукивал карандашом и кивал головой. Когда я кончил, он сказал, что очень трудно в настоящих условиях что-нибудь изменить — могла бы помочь Сибирь, да они слышать не хотят про Комуч и будут рады, если Самара попадет большевикам.
Узнал, что на пароходе прибыла академия Генерального штаба во главе с начальником полковником Андогским и перешел фронт ген. Болдырев.
С Болдыревым познакомился, он ожидал приема у Галкина. Видимо, умный и хитрый человек, но очень приятный. Он царский генерал Генерального штаба. Оказывается, родом из Сызрани, из крестьянской семьи, и его мать-старушка до сих пор живет в Сызрани. Но какое положение! Он старый, заслуженный, настоящий генерал — и ждет приема у Галкина, не то, что революционного министра, а министра Комуча — прямо анекдот, прости Господи.
Из штаба направился в редакцию, но застал там одного «Зуду», маленького фельетониста, который сказал, что Владимир Андреевич дома. Пошел к нему и застал у него подполковника Хорошхина — представителя уральцев, артиллериста, и подполковника Косьмина из Генерального штаба. Говорили о положении. Я рассказал про Симбирск и свое путешествие. Хорошхин хитрый двуличный казак и ничего не говорит прямо, а Косьмин проще:
— Пока не перевешаем всех этих есеров, — он так и сказал через «е», делая на «е» ударение, — толку не будет.
От Кудрявцева сел на извозчика и полетел на пристань, хотелось повидать Мишу Евстратова с его академией. Очень удачно застал его. Академия на большой барже со всем своим имуществом. Лошади академии, библиотека, одним словом, все тут — и все слушатели. Горячо обнялись с моим дорогим Евстратычем. Сели на кровать его и не могли наговориться. Рассказывал про участие Андогского в Брестском мире в качестве эксперта, про перевод в Казань, про большевизацию академии и внедрение к ним по приказу Троцкого «светлых голов», как их назвали, — слушателей из рабочих и пролетариев. Однако из этого ничего не вышло, потому что эти «светлые головы» потели-потели и сами в конце концов начали уходить.
Я обрисовал здешнюю обстановку, и Миша со мной согласился, что ничего, в конце концов, путного не выйдет:
— Надо, брат, в Сибирь сматываться, — закончил он. Условились вечер провести вместе и простились.
Свободное копирование
