10 августа. Симбирск. У Протасовых
Вот я и в Симбирске. Боже, сколько воспоминаний, какая щемящая грусть охватывает душу. Еще когда подъезжал на пароходе и вдали увидел на фоне бирюзы неба кружевной мост, повисший над зеркальной водой, мне стало так тяжело, что едва удержал слезы, которые сами катились из глаз.
Я нарочно взял свой прекрасный бинокль и все время смотрел на Венец, белеющие домики, маковки церквей и купу зелени, кудрявой и сочной, раскинувшейся по всему городу.
Печать чего-то неизъяснимо грустного, обреченного лежала на всем. Мертвая Волга, мертвый вокзал, мертвый, замерший, сонно повисший мост, мертвая пристань. Я сошел с парохода и пошел прямо к Протасовым. Меня встретили как выходца с того света. Еще бы, виделись последний раз чуть не десять лет назад, когда отец был в Симбирске. Забросали вопросами. Стали спрашивать, что в Самаре. Рассказали, как брался Симбирск и какая небольшая кучка каппелевцев наступала. Говорят, что все на фу-фу и красные в городе свободно ходят и открыто говорят, что и Казань, и Симбирск все равно будут ими взяты обратно. Перед занятием города ЧК свирепствовала и объявила красный террор. Расстреливали пачками, и до сих пор еще не все трупы убраны из подвалов винного склада и управы.
Протасовы сейчас открыли гастрономический магазин и этим живут.
От Протасовых пошел в штаб, где говорил с комендантом и начальником штаба, полковником Генерального штаба Шварцем. Он не в такой форме, но тоже говорит, что держаться нечем и в случае наступления красных город не удержать.
Познакомился тут же с каким-то казачьим подъесаулом, который мне рассказывал с явным наслаждением, как он собственноручно рубил головы взятым и сдавшимся в плен красным. От его рассказов веет просто ужасом, это садист какой-то. И, разумеется, он не один. Вот тут и разберись! Красные и белые! И там, и тут одни методы, и там и тут кровавый, ничем не оправдываемый террор. Разницы ведь никакой, да и быть не может, ведь по обе стороны люди одного теста, одной закваски: у нас только это не вводится в систему и тщательно замалчивается, ну и не так цинично и откровенно. А в общем, кошмар.
С тяжелым сердцем пошел по улицам родного Симбирска. В час дня он почти пустынен и кажется дремлющим под тенью густых садов, пышной зелени в жарких истомных лучах летнего солнца. На душе было сосуще тоскливо, и я никак не мог отделаться от чувства, что город обречен и что будет еще что-то жестокое и ужасное.
Увидел дом Екатерины Максимилиановны Перси-Френч и зашел. Застал ее на дворе, хлопочущей около грузовика с красным крестом на тенте. Она верна себе, вечно хлопочет, носится, суетится. Друг моего отца, она встретила меня приветливо и ласково, и сейчас же повела в свой великолепный, прохладный дом. Большие комнаты, ковры, масса серебра, картин, фарфора.
Мы сели в гостиной, и она велела подать чай. Стала расспрашивать про отца. Я ничего не мог сказать, так как совершенно не знал, куда он уехал, тогда она сообщила, что о папе она знает: он с Соней на юге у Деникина, последний раз его видели в Кисловодске, где на скамейке в парке он сидел вместе с Снежковым.
От Френч пошел к нашему удельному дому. Екатерина Максимилиановна сказала, что там теперь помещается комиссия конского запаса. Трудно передать, что я испытывал, когда шел по знакомой улице к милому знакомому дому, где провел столько счастливых радостных дней. Вот и подъезд, вот и калитка во двор и цветник перед домом. Я не пошел в подъезд, а заглянул в калитку — на дворе никого, и я вошел. Тот же фасад, та же большая круглая клумба с фонтаном посредине, дальше весь в зелени сад. Было тихо, мертвенно тихо, как всегда, в жаркий полдень. Так и повеяло старым, зароились воспоминания. Какое счастье, что никого не было и никто не видел слезы, катившиеся у меня из глаз.
Тихо прошел в сад. В эти минуты я был убежден, что это в последний раз в жизни, что я здесь. Аллея, в конце на холме, вся в зелени беседка, обвитая плющом и диким виноградом. Я вошел в нее. Тут в лунные ночи, счастливый, с розовыми мечтами в юной голове, сидел я часами, наслаждаясь таинственной природой, окутанной лучами луны. Я был влюблен, я мечтал, я строил воздушные замки, все вокруг дышало такой истомой, такой неизъяснимой прелестью, что мне казалось, что жизнь вечна и прекрасна, что я сам вечен, что я все и что нет ничего лучше и краше мира Божьего. И мог ли я подумать о подвалах, наполненных трупами, о казаке, рубящем черепа, и крови, крови, и еще крови...
Вот площадка тенниса, заросшая травой и запущенная. Я встал на нее — ведь тут мы играли: отец, сестра Катя, СнежкоЕ и я. Снежков всегда с Катей, ведь он вообще всегда был ухажер и дамский угодник.
Не знаю, сколько я стоял, не знаю, сколько я передумал — но все, что было, прошло перед глазами. Не хотелось уходить, хотелось упасть и целовать землю, песок площадки, покрытый зеленеющей травой, милые молчаливые деревья. «И... у гробового входа Младая будет жизнь играть, И равнодушная природа Красою вечною сиять»
Я прошел к дому. Хотелось в него войти, но как — ведь неудобно без всякой причины вваливаться? И я придумал: хочу узнать о состоянии конского запаса. В доме царила тишина. Вот кухня, коридор, наша столовая, направо кабинет отца. Услышал голоса, и где была наша гостиная, увидел каких-то трех людей, сидящих у стола, и высокую, солидную, с лицом, сохранившим красоту, старую даму. Во всей ее осанке была простая величавость и воспитанность. Я подошел и представился. Один из сидящих оказался председателем комиссии, а дама — графиней Толстой, которая сидела в Симбирске из-за... Крепыша Эта была та Толстая, которая увлекалась лошадьми, имела свой конский завод, только о лошадях и говорила и купила за 200 тысяч Крепыша. Председатель кое-что рассказал про количество лошадей, дал мне справку, а графиня сейчас же предложила пойти с ней посмотреть Крепыша.
По дороге она жаловалась, как красные «звери» обращались с лошадьми, запрягали Крепыша в телегу и чуть не погубили всего завода. Крепыша действительно было интересно посмотреть, да и приятно: вот я видел Крепыша — могу теперь сказать.
Большой, серый в яблоках конь стоял в деннике и с любопытством смотрел своими круглыми, красивыми, карими глазами на нас. В большом дворе резвилось целое поколение этого короля бегунов. Толстая все спрашивала, как я думаю, следует ли эвакуировать лошадей и как это лучше сделать. Я откровенно сказал, что, по-моему, эвакуировать лучше, но помочь я буквально ничем не могу, но с Галкиным поговорить обещал. Поцеловал ей ручку и пошел к Протасовым.
Вечер за чаем все время говорили про события. Протасов оказался очень разумным человеком, как и все его домашние, они вполне со мной согласились и решили теперь же ликвидировать свой магазин и уезжать в Самару.
Легли поздно, мне устроили на диване отличное ложе, и я, хоть и устал, долго не мог заснуть, полный впечатлений от пережитого — перед глазами все стояла картина прошлого, душу леденил ужас настоящего. Утром еду обратно.
Свободное копирование
