18 июня. Сызрань
Ходил в штаб, где не мог найти даже никакого приблизительного плана или обозначения боевой линии. Решил съездить на батареи. Полдня употребил, пока ездил на извозчике. Пушки разнокалиберные, есть одна даже мортира тяжелая, и откуда только ее выкопали? Прислуга разошлась по домам, потому что днем «спокойно», и собирается лишь вечером. Черт знает что. Нечего и вмешиваться во все это дело, все равно бессилен — надо уезжать, а то погублю семью. Да и куда я гожусь, когда они в доме Ежова под такой надежной охраной, как прапорщик Мусин-Пушкин и эти пушки без прислуги...
Заходил к Пушкиным, где мы с Катей обедаем. С Ольгой Александровной и Марой произошел, разумеется, неприятный разговор, даже возвысил голос, так меня все это возмущает. Под влиянием, разумеется, Сашиных стратегий они отрицают всякую опасность, а Мара — так та даже сказала, что в случае чего «отсидимся в подвалах». Жена говорит, что Ольга Александровна еще против отъезда потому, что хочет окончательно узнать об участи Мертваго и Толстых.
После этого разговора я предложил жене обедать в соседнем доме, где отпускают хорошие обеды.
Ваня с Наташей, видимо, собираются уезжать тоже — они уже научены: выехали из Репьевки через шесть часов после нас — хотелось поспать — и чуть не попались, видели, как по Репьевке открыли огонь. Ночью решил ехать в Тростянку, большое село по ту сторону Волги в двадцати верстах. Ходил после обеда в штаб, чтобы спросить разрешения отвезти семью, но оказывается, что никто этим вообще не интересуется и, по-видимому, у всех тоже уложены чемоданы — у Лебедева-то во всяком случае.
Один пехотный капитан, узнав, что я хочу вывезти семью, сказал, что утром из Самары от полковника Галкина — военного министра Комуча — пришла телеграмма о том, чтобы Сызрань эвакуировать, так как никакой помощи он дать не может, но что эта телеграмма секретная и во избежание паники ее приказано не оглашать. Старая история! Я так и думал. Вот тебе и Мусин-Пушкин! Неужели он, когда спорил со мной, знал об этой телеграмме? А ведь не мог не знать, он ведь в числе немногих посвященных. И как он смеет спорить, отговаривать — право, такие люди достойны казни!
В городе, на улицах, толпы гимназисток, молодых людей, вовсю работает кино, масса каких-то штатских — одним словом, все веселятся и радуются жизни, не подозревая, конечно, о телеграмме Галкина.
Перед вечером заходил Александр Дмитриевич и старательно уговаривал не уезжать, доказывая, что никакой опасности нету. Я никак не мог понять, какую цель он преследует, ибо Александр Дмитриевич, разумеется, не стал бы беспокоиться, если бы его это лично не касалось, даже в случае если бы на глазах у него человек тонул, — а тут вдруг уговаривает. Но все быстро разъяснилось, оказывается, его послали Ольга Александровна и Марья настоять, чтобы мы не брали второй лошади. Мы решили ехать на двух возах, оставив две лошади, телегу и тележку Ольге Александровне и Марье, так как на одном нам никак не уехать.
Мы долго спорили, пока, наконец, я не дал слова, что немедля же приведу одну лошадь с телегой обратно из Тростянки, как только мы доберемся.
Свободное копирование
