12 июня. Самайкино
Очень жарко, около 35 по Реомюру Ходил на фабрику к Акчурину и раздавал мужикам и рабочим прокламации и воззвания. Наши инвалиды ликуют — хороший народ. На них можно положиться. Рады и военнопленные, они по-прежнему честно несут охрану и сторожат по ночам наш дом.
Вчера вечером приехал на велосипеде из Сызрани Александр Дмитриевич. Весь вечер рассказывал про восстание. Оказывается, в Сызрани Лебедев, который был морским министром при Керенском, — эсер, затем полковник Чечек — чех, который теперь в Самаре уже. В Самаре образовался комитет Учредительного собрания, во главе офицеров какой-то полковник Галкин. Воззвания подписаны Лебедевым, Фортунатовым, Вольским, Веденяпиным — все члены Учредительного собрания.
У нас горячие споры. Ваня и Мара уверяют, что надо оставаться и что мы «отсидимся», ибо если красные и пойдут, то по линии дороги. Александр Дмитриевич сомневается, я же нахожу, что надо обязательно уезжать, — мое мнение, разумеется, вызвало усмешку Ольги Александровны. Марья смотрит так, что, кажется, подозревает меня в трусости.
Ночь вчера была очень темной, и мы, после споров, вышли во двор и прислушивались к странному отдаленному гулу и видели вспышки зарева. Где-то, видимо, стреляли. Я лег на веранде, что выходит на внутренний двор. Было душно, на душе беспокойно, звенели комары. То и дело со станции доносились какие-то необычные тревожные гудки паровозов. Под утро приснился сон: позиции и явно бухали пушки. Звуки орудийной канонады были столь реальны, что я открыл глаза и не мог понять, где я и что со мной. И вдруг увидел, что вдоль перил веранды стоят в капотах Ольга Александровна, Мамзя, кухарка и горничная. Я быстро накинул халат и вскочил. Оказывается, на самом деле бухали пушки в стороне Новоспасского — все вглядывались в синеющий лес и напряженно слушали. «Бум... бум... бум... бум...» — шла очередь выстрелов. «Бум... бумбумбум...» — отвечали ближе. «Дзян, дзян, дзян, дзян», — эхом тявкали разрывы. Привычное ухо определило и количество орудий, и калибр, очевидно, сошлись два броневика. Кто бы мог подумать? Вернуться с германского фронта за две с половиной тысячи верст к себе домой, чтобы попасть на новый фронт. Вот уж из огня да в полымя!
Пошел во флигель к Александру Дмитриевичу, который оставался ночевать у нас. Поговорив с ним, решил, что поеду прямо в Сызрань поступать добровольцем в Народную армию; если же узнаю, что дело плохо, вернусь вывозить семью. На душе скверно, чувствую, что каша заварилась надолго. В Коптевку я поехал на бегунках с Василием Андреевичем, он должен был меня отвезти и вернуться. Очень неосмотрительно вылез и отпустил его, а сам вошел на станцию. Застал у начальника разъезда полную панику — ничего не знает, с Новоспасским связь прервана. Через четверть часа, пока я старался чего-нибудь добиться, подошел поезд с товарными платформами, на которых сидели плачущие женщины, дети, навален был скарб, кровати, шкафы. Слухи самые нелепые — оказывается, бегут из Новоспасского. Не раздумывая, пошел по самому пеклу обратно. В Томышове нашел лошадь и к трем часам на телеге приехал домой. Решили немедленно собираться. Начались мучительные сборы. Мара укладывала сундуки и теплые вещи, пересыпая их нафталином. Няня по своему обыкновению затеяла стирку детского белья, насыпали в мешки муку, картофель, пшено на тот случай, если придется скитаться в лесу. Военнопленные подали три воза к заднему крыльцу, которые постепенно и грузили. Трудно передать, как тяжело было собираться. Конечно, ссорились и до последней минуты не знали, кто поедет. Марья, лишенная всякого чутья, все уговаривала остаться и так повлияла на своего супруга и Павлика, что те решили остаться. Ольга Александровна тоже все время говорила, что надо оставаться и что это безумие — куда-то ехать. К девяти часам, наконец, собрались. Александр Дмитриевич решил за Мусей, дочерью пяти лет, не посылать и оставить ее в Томышове. Горьки были последние минуты: горничная и кухарка плакали, Катя отдала им свои платья — одно бальное с настоящими кружевами.
Тронулись при полной луне. Тихо поскрипывали телеги. Ехали так: впереди на велосипеде Александр Дмитриевич, затем тележка, в которой сидели Ольга Александровна, няня с годовалой Гулей, потом наш воз, на котором сидел и правил я, одетый под мужика, на вещах сидели Катя, Тата и Алик рядом со мной, потом на следующем возу Мара с Юркой и третий воз с продовольствием, на котором были военнопленный мадьяр Анталь и русин Петр, пожелавшие разделить с нами нашу участь.
Ехали околицей, тихо, и не разговаривали. Как ни необычна была обстановка, как ни трагичны обстоятельства, но все как-то забывалось — так волшебно прекрасна была ночь, пустынные улицы села перерезывались черными тенями изб, опаловые лучи луны мягко играли на куполе колокольни. Было так тихо, как только бывает в такие лунные летние ночи после жарко-томительного дня.
Свободное копирование
