19 ноября. Врангелевка
Ужасное известие — генерал Духонин вчера убит в Могилеве. Мы только что видели его. Но все по порядку. Эти дни в дороге и в Могилеве я никак не мог писать, так все было ужасно и отвратительно. В Могилев мы добрались около пяти с половиной часов дня. Было сыро, мокро, промозгло, слякотно, шел мокрый мелкий снег. На вокзале толпились солдаты — все без погон, ходили в заломленных шапках матросы. Первого, кого мы увидели, был генерал Раттель, который куда-то шел по перрону. Мы к нему подошли, и он нас спросил:
— В чем дело, господа?
Я объяснил, на что он сказал, что видеть генерала Духонина, вероятно, можно и чтобы мы ехали в Ставку. Раттель, видимо, не хотел с нами разговаривать и все время торопился, как-то странно озираясь. Мы вошли в вокзал в зал второго и первого класса, где первое, что увидели за длинным столом, на ближайшем конце: Чернова, Мартова, кажется, Гоца, а может быть, и Дана, называли по-разному, какую-то женщину и еще каких-то трех человек — тоже министров. Чернов сидел на коротком конце в шапке, из-под которой виднелась грива седеющих волос, в темно-красном галстухе. Перед всеми на столе стоял саквояж, в котором были семечки. Все по очереди запускали горсть в этот саквояж и, грызя семечки, перекидывались фразами. Проходил какой-то офицер, видимо штабной, с белыми кантами на петлицах, мы его спросили, что здесь делает Чернов и вся эта компания, на что он нам объяснил, что это приехали к Духонину из Петрограда министры-эсеры сговариваться об образовании при Ставке нового правительства.
Были ли они уже у Духонина или нет, он нам не сказал. Ососов выругался и заметил довольно остроумно, что «Гоцлибердан» поздно спохватился и что жалко, что их всех вовремя не повесили.
— А все наше либеральное правительство царское. Вот и вы тоже хороши, — кивнул он на меня. — Дождались своей революции, теперь расхлебывайте.
Выйдя на улицу, мы сели в первый попавшийся автомобиль и поехали — беспорядок был так велик, что шофер даже не удивился и не спросил нас, кто и что мы.
Мы подъехали к большому белому двухэтажному дому, где в свое время жил Государь. Нас никто не спрашивал, мы свободно вошли и увидели какого-то офицера, который оказался адъютантом. Он очень мило нас выслушал и обещал сейчас же доложить. Через минуту он вернулся и сказал, что Главковерх разговаривает сейчас по прямому проводу с Петроградом и просит нас подождать. Мы сели. Прошел, вероятно, час, давно зажглись огни, с улицы доносился шум автомобилей и топот ног проходящих людей, видимо солдат, судя по знакомому тяжелому шагу. Шлема сиплым голосом, почти шепотом говорил время от времени:
— Не примет, пойдемте!
Ососов молчал, Вагнюк нервничал и то вставал, то садился, точно собирался уходить. Наконец дверь открылась и вошел все тот же адъютант: «Пожалуйте, господа...» Мы прошли за ним через две комнаты с картами на стенах и столами и стали входить в большой кабинет с большим письменным столом и горящим камином. У камина стоял Духонин и, увидя меня входящим, первым пошел навстречу.
Я отрапортовал (за мной стояли Ососов, Смолянинов и Вагнюк):
— Ваше превосходительство, делегация от Первой школы прапорщиков Юго-Западного фронта является.
Духонин подал нам руки и сказал мне:
— Рад вас видеть, не ожидал, что вы приедете, — и попросил всех сесть, сам сев в кресле у камина. Я сейчас же изложил наше школьное постановление, а за мной заговорили Ососов и Смолянинов. Вид у Духонина был усталый и измученный, в руках он держал ленту юзовского аппарата, в которую время от времени заглядывал.
— Что же, господа! С Богом! К сожалению, ничем помочь не могу. Я сейчас бессилен. Вот только что говорил с Петроградом.
— А что говорят, ваше превосходительство? — спросил я. — Кто с вами разговаривал?
— Новое правительство. Ленин, Троцкий и Крыленко. Приказали мне сдать командование и объявить братание по всему фронту.
— Кто же будет теперь Главковерхом? — спросил Смолянинов. — Какое право они имеют вас смещать, ваше превосходительство?
— Не знаю, я, во всяком случае, ответил, что братания объявить не могу и сдам командование лицу, которое будет назначено Временным всероссийским правительством, каким, на мой взгляд, ни Ленин, ни другие не являются...
— Может быть, вам следовало бы просто уехать, ваше превосходительство? — сказал Ососов.
— Уехать я не могу. Я не могу бросить армию.
— Но ведь армии фактически нету, ваше превосходительство, — сказал Смолянинов.
— Пока есть немцы и фронт, до тех пор есть и армия, — ответил Духонин; мы замолчали.
— А что генерал Корнилов? — спросил Ососов.
— По счастью, удалось им бежать. Я, конечно, постарался препятствий не чинить им.
Мы встали.
— Ну, с Богом, желаю вам успеха, поезжайте, если сможете, — сказал на прощание Духонин и проводил нас до дверей. В это время опять вошел адъютант и сказал, что снова вызывает Петроград.
Настроение у нас у всех было отчаянное. Вагнюку даже показалось, что мы ног не унесем и что надо скорее идти на вокзал. Несмотря на голод, мы никто не могли есть ничего, хотя это вообще было трудно, так как ни вилок, ни ножей, ни вообще приборов в буфете не было, и можно было только у стойки что-нибудь съесть. Оказывается, все или растащено, или спрятано. На вокзале уже говорили, что выехал в Ставку отряд матросов, которого ждут завтра или послезавтра, и приезжает новый Главковерх Крыленко. Туг я вспомнил! Вспомнил, что в Петербурге во время 1905-1906 года говорили в кадетской партии про какого-то студента... Абрамку Крыленко — его, кажется, так и называли просто «Абрашкой»; он принимал живейшее участие в первой революции. Очевидно, этот самый Абрашка и есть новый Главковерх.
С большим трудом мы влезли в переполненный солдатами поезд. Гуляли какие-то матросы, ходили с винтовками солдаты; все было какое-то возбужденное и жуткое.
Вчера утром добрались до Житомира, измученные вконец, и днем же сообщили результаты нашей поездки. В общем, решили, что ничего не вышло, и Ососов правильно сказал, что надо всем разъезжаться по домам, пока не поздно.
А сегодня пришло известие о том, что Духонин в присутствии Крыленко и при его попустительстве был убит у самого вагона. Его схватили в Ставке, может быть, в том самом кабинете, где он нас принимал, повезли на вокзал и там стали избивать, добив уже в вагоне. Наш Духонин, бедняга, совсем растерялся, на него жалко смотреть. Он все повторяет, что брату давно советовали сдать командование, что его просила о том жена, что уговаривали близкие из штаба лица, но он никак не хотел бросить своего поста. Бедная Наталия Владимировна! Какой кошмар! Вот результат политики Керенского. Сам, говорят, скрылся. Да, Россия пропала!..
Свободное копирование
