Пьяный разгул принимает дикие размеры. Пьянствуют все - от солдата до штабного генерала. Офицерам спирт отпускают целыми вёдрами. Каждая часть придумывает всевозможные предлоги для устройства официальных попоек. В одном месте батарея 49-й бригады вспомнила о своём батарейном празднике и остановилась в лесу, в стороне от дороги. На высоких соснах кое-как примостили наблюдательные пункты. Раскинулись пикником на травке. Мобилизовали всех поваров. Вытащили спирт. Вдруг обстрел. Кто-то из офицеров залез под зарядный ящик.
Снарядом ящик зажгло. Все растерялись. Фейерверкер по имени Новак, рискуя собственной головой, откатил ящик и вытащил офицера. Батарея спешно передвинулась на другое место. Когда послали за спиртом, спирта не оказалось. По постановлению офицеров всех поваров пороли, но спирта так и не нашли.
Пьяные солдаты совершенно вышли из повиновения. Самые солидные из наших артиллеристов ходят пошатываясь. Щеголеватый Блинов попался мне на днях на глаза в ужасном виде: весь грязный и с большим синяком под глазом.
- И вам не стыдно, Блинов? - упрекнул я его.
- Виноват! - ответил он заплетающимся языком. - Водка рот вяжет, а душу тешит...
Золотая осень. Нежной позолотой чуть тронуты кудрявые берёзки. Небо синее, как бирюза. Стоим биваком в лесу, в десяти верстах от Молодечно. Прислушиваемся к непрерывному грохоту пушек и каждой жилкой своего тела упиваемся теплом, ароматом и счастьем жизни.
У самой опушки леса - линия брошенных окопов и три новеньких креста. На бруствере окопов - живописные солдатские группы.
- И тут смерть! - вздыхает Асеев. - Куда ни повернёшься - могилы.
Асеев лежит на горбатом гребне бруствера, закинув руки за голову и мечтательно устремив глаза в небо. Кругом десятки солдат - чужие и наши. Я забрался в окоп и торопливо записываю каждое долетающее слово.
Асеев задумчиво философствует:
- У Господа все для души, для радости сделано. И небо солнышком светится. И тучки, как рыбки, плавают. Луговиной тянет... Птицы поют... Вся земля, как в прощёный день. Жить бы человеку, как дитю безгрешному, и волю Божию славить: все ему для радости дадено.
- Кому для радости, а кому для слез, - солидно басит Ша-тулин. - Конь да дрожки одной дорожкой бегут, да весь век на конюшне врозь живут.
- Эх, Асеев, Асеев! - весело подхватывает Блинов. - Сказал топор топорищу: ты поспи, а я для тебя стараться буду... Какая мужику радость, что баре сладко едят?
Асеев блаженно потягивается под лучами солнца и мечтательно произносит:
- Мужик что травка: мелка, а всю землю собой приодела... - Потом продолжает в грустном раздумье: - Одного умом понять не могу. Растёт человек, силой полнится, разумом расцветает. К старости вся сила в разум уходит. Тут бы только жить да жить человеку да Бога славить. Аи за спиною смерть караулит: ворочайся в землю назад!.. Для ча такое распоряжение человеку? Коли суждено человеку умереть, дан ему удел смертный, отчего бы по-иному не повернуть?.. Рождался бы человек стариком. Прожил бы в разуме старость, прожил бы в счастии середний возраст и молодые года и умер бы без печали и страха, как травинка в поле...
- А ты у бабы спроси, Асеев, - хохочет Блинов, - согласна она такого, как Пухов, в утробе таскать?..
- Шкира, - доносится голос Кузнецова, - давай песни петь!..
И мгновенно залихватская песня задорно и бойко взлетает кверху, как выпущенная на волю птица:
Становился пеший взвод
У широких у ворот;
А милашка увидала -
Фунтик сала откромсала.
Из высокого окна
Поднесла стакан вина...
- Эх, ты, сукин сын, солдат,
Ты чего бежал с Карпат?..
- Эх, карпатская вьюга,
Чернобровая дуга!..
Дай мне ручку белую -
Три бедушки сделаю...
Не всякая песня Шкиры может быть целиком включена в репертуар печатного слова.
- По коням! Ездовые, садись!..
Свободное копирование
