Помнится, где-то в какой-то очень учёной книжке читал я о жителях Полесья (и, кажется, эта репутация держится очень твёрдо), будто это дикий невежественный народ - с бессловесным смирением в душе и с колтуном в волосах. Что подумали бы полещуки об этом учёном клеветнике? Из своих диких болот всосали они какую-то волчью гордость, необузданное упрямство и глубочайшее презрение к «людям звычайным». «Люди звычайные» (обыкновенные) - это все мы, скучные обитатели городов; дети нудной культурной прозы. Как гордо и высокомерно выставляют полещуки напоказ своё превосходство над нами! Одеваются они в белорусское платье; но в отличие от белорусов ( «людей звычайных») обшивают своё платье чёрной тесьмой. Они влюблены в свои трясины и дебри. Они знают каждый цветок и каждую кочку в своих лесах. Никогда не расстаются с ружьём и говорят о себе с бесподобной кичливостью:
- Скорее рыба потонет, чем полещук.
О жизни - за кругом Пинских болот - знать не желает полещук. Живёт он в мире сказочных вымыслов, баснословных, причудливых, и почти не считается с миром «людей звычайных», и верит в силу волшебных заклинаний и колдовского цветка так же бесхитростно и свято, как его далёкие предки. Полесские поверья и предания - такие же страшные и таинственные, как полесские дубравы, такие же дикие и угрюмо-красивые, как цветы, вырастающие из глубины их ржавых трясин.
Старый Бондарчук знает много таких преданий, и я обрадовался случаю вступить с ним в беседу.
Боязливо раскинув руки, Бондарчук со вниманием долго присматривался к мелькающим теням на земле и вдруг выхватил нож из-за голенища.
- Что ты делаешь? - удивился я. - Разве ты не слыхал о летающих цеппелинах?
Старик лениво вскидывает глаза на меня и говорит вялым голосом:
- По-вашему так, а по-нашему - Хут!
- Что за Хут такой? Ты объясни, - пристаю я к нему.
И на своём болотно-дремучем языке он длинно и живописно рассказывает мне мрачную историю. Лунной ночью, осыпанная золотом и алмазами первобытных слов, эта дикая полесская сказка показалась мне древним сокровищем, мудрой тайной, затонувшей в Пинских болотах. Но мои прозаические чернила, я знаю, бесследно смыли с неё и дикий болотный аромат, и яркую болотную роспись. Потому что в памяти моей сохранилось только простое - «звычайное» только - содержание этой причудливой сказки.
- Давно гето дзеилося, - начал торжественно старик. - Ох, давно... От старых людзей я чув, а стары людзи лгаць не будут... Значитца праувда была... Старые полещуки давным-давно уже знали, что существует такой таинственный зверь на свете - по имени Хут. Зверь тот не водится ни в лесах, ни в болотной трясине, а родится от злой человеческой воли. Надо взять чёрного петуха, семь лет держать его в тёмной железной клетке и кормить горячей человеческой кровью. Тогда на восьмой год он снесёт яйцо. Яйцо это надо две недели держать под левой рукой - и тогда ровно в полдень из него вылупится цыплёнок, похожий на ласку[Коварнейший полесский зверёк.
. А ночью у ласки отпадут ноги, вырастут исполинские крылья, и она с шумом и воем взлетит к небесам в виде страшного зверя. Зверь этот и есть - Хут! Он обладает заколдованный силой. Стоит человеку, взрастившему Хута, приказать - и последний принесёт ему столько золота, сколько человек пожелает. Вот для того-то и летает Хут по ночам и собирает с земли все золото, омытое человеческими слезами. Чем больше золота приносит Хут своему господину, тем бледней и печальней становится его несчастный владыка, потому что Хут питается кровью создавшего его человека.
- А разве нельзя его застрелить? - задал я вопрос старику.
- Нет! Хут живёт только ночью, когда у него отрастают крылья. Днём он, как червь, уходит в землю. Когда он с воем летит по небу, то на землю ложатся от него беглые тени. Если заметить такую тень и трижды проткнуть её ножом, каждый раз приговаривая: раз! раз! раз! - только, Боже избави, сказать: раз! два! три! - то злое могущество Хута тут же и прекратится, и он рухнет на землю мёртвой падалью.
- Значит, по-твоему, по ночам не аэропланы, а Хут летает?
- Хут! - уверенно подтвердил полещук...
Низкий скрипучий голос одиноко и жутко звучит в серебряной полумгле. Вдали блестят молниями и извергают грохочущее пламя пушки, наполняя жуткой тревогой сердце.
- Ты, значит, хотел проткнуть его тень, когда выхватил нож из сапога? - возобновляю я прерванную беседу.
Но старик молчит. Он кажется погруженным в глубокую думу. Солдаты, накурившись до одури, засыпают под мерный грохот орудий. Я долго подлаживаюсь к старику, пока мне наконец удаётся опять втянуть его в разговор.
Свободное копирование
