Стоят жаркие летние дни.
Мы в самом сердце Полесья.
Как всегда после неожиданной трёпки - на стоянках липкий колтун из сбитых в кучу, занавоженных частей, двуколок и беженцев. Рядом с головным отрядом нашей бригады теснится сторожевая рота Кромского полка, отряд сапёрного батальона, артиллерийские обозы, хлебопекарня и пёстрые обрывки разноимённой пехоты вперемежку со влипшими жителями.
Схлынули волны крови и горя. Отшумели ураганы с дико горящими глазами страха и бешенства. Тихое мелководье войны снова сочится привычными порциями бегства, жестокости, разорения, обид, неизвестности и слез.
Мы в самом сердце Полесья. Небольшой полуостров, на котором расположился наш отряд, узенькой стрелкой вонзился между кусками Пинских болот и отрогами Беловежской пущи. Третью неделю мы топчемся здесь и все никак не можем привыкнуть к дикой красоте, расцветающей из глубины этой причудливой гнили. Со всех сторон обступили нас мохнатые ели и тощие, кривые чечотки, пугливо скрючившиеся под бременем тайн, запрятанных в их непролазной гуще.
Из пепельно-серых зарослей болотной спесивки таинственно кивают белые ядовитые тисы.
Над чёрным торфяником трясины высовываются, как окровавленные головы, огромные пурпуровые тюльпаны.
С закатом солнца встают из вязкой земли дрожащие испарения и тянутся, медленно качаясь, как шествие пилигримов, одетых в белые могильные саваны.
Дико, красиво, но чуждо.
Чуждо, как суровое предание старины, как обрывок древней, застывшей жизни, украденной у истории и заживо погребённой среди болот и лесов.
Мы с трудом вживаемся в дух полесской природы.
Только когда восходит месяц и на каждой кочке, на каждой тропинке вырастают уединённые тени в белых саванах и над уснувшей пущей струится сладкий одуряющий запах таинственного тиса, сердце сжимается странной волнующей тоской. Какая-то странная мелодия ароматов и грёз.
Все кругом теряет свойства реальности - и вдруг переносишься, как в заколдованной сказке, в мутно-белый волшебный призрачный мир. И чудятся всюду баснословные звери. Кажется, что вот-вот выпрыгнет на болотную тропу чудесный единорог или вынырнет из трясины седая, болотная кикимора. И даже грохот орудий звучит с какой-то страшной сказочной силой.
Мы в чаще густого бора.
Приятно дышится терпким ароматом болотных трав, и влагой, и дивно таинственным великолепием полесской ночи.
Поздно. В небе ярко горит под мутно-беловатым кругом полная луна и белым прозрачным серебром заливает чёрные извилистые линии брошенных окопов, ржавые ручейки и горбатые кочки, на которых тихо покачиваются болотные призраки.
Впереди и по бокам тускло поблёскивают проволочные сети, колючими зигзагами проткнутые между низкими сосновыми кольями.
Частые орудийные выстрелы клокочут и вспыхивают огненными бичами и долго с сердитым уханьем перекатываются через лес и трясину.
В скульптурных позах раскинулись на сырой болотной земле солдаты и молча сосут цигарки. Лежим и думаем каждый о своём. Изредка перекинемся словом и опять лежим, думаем и чутко прислушиваемся к грохоту пушек.
Вдруг высоко наверху задрожало протяжное гудение.
- Цеппелин! Цеппелин! - возбуждённо закричали солдаты, и на мгновение всех охватило жадное любопытство. Многие вскочили с мест и суетливой весёлостью тушили тревожное беспокойство.
- Гляди, гляди! - зашумели солдатские голоса. - Как есть цеппелин!
- Ен хитрый, хитрущий немец!..
- Днём небось не летает!
- Покажи-кось днём!.. Днём огнём окрестили б!.
Потом сразу все стихло, и среди наступившей тишины хриплый старческий голос веско и убедительно бросил непонятное слово:
-Хут!
- Какой тебе к лешему шут? - рассмеялись солдаты.
- Хут! - с той же суровой хрипотой повторил прежний голос, и я узнал в нем нашего лесного хозяина (он же и проводник наш) - старого Матвея Бондарчука.
Старому Матвею, несмотря на все зубы во рту, лет за семьдесят. Это - крепкий сухонький старичок с живыми зелёными глазами и дремучей лесной думой - настоящий полещук.
Свободное копирование
