С трёх часов ночи грохочут тяжёлые орудия. Стреляют с западных фортов. Временами огонь становится ураганным и пальба превращается в протяжный, стонущий гул, раскалываемый треском шестнадцатидюймовок. По дороге мимо нашей стодолы тянутся обозы и транспорты, гурты скота, этапные полуроты, понтонные батальоны вперемежку с голосящими бабами, мужиками, почтовыми фурами и лазаретными двуколками.
Идёт спешное отступление.
В ясном небе вьются германские аэропланы. Их очень много. Они сбрасывают бомбы, которые рвутся в разных местах и наполняют воздух резким металлическим треском.
Возле нас отдыхают казаки Екатеринбургского полка. Развалившись на травке, они пренебрежительно поглядывают на летающие машины и спокойно обмениваются размышлениями.
- Вот за еропланы эти, - говорит здоровенный загорелый детина, - надо бы немцу все ребра перебить, и то мало. Ни на часок тебе отдыху нет. Уснёшь при дороге - и к бомбе во сне прижмёшься.
- Нет большей сволочи, как немец, - отзывается другой, - все для смерти удумал. И газы, и еропланы, и пушки...
- Всех война выучила, - вздыхает пожилой казак. - Ни стыда, ни совести. Ровно траву луговую людей косим...
- Про то ж и я говорю, - живо откликается первый казак. - Один забрался наверх и гадит бомбами. Другой снизу плюёт в него шрапнелью. Для ча? Кому это надобно? Черт его знает! Гудит, трещит. Облегчиться не дают. Того и гляди зацепит бомбой или снарядом...
* * *
Наша стодола, расположенная у самой дороги, давно уже сделалась сборным пунктом всех проезжающих офицеров. Явная, бьющая в глаза бессмысленность верховных распоряжений, ужасающая неподготовленность, посрамленность, растерянность, чудовищное казнокрадство и национальный позор развязали всем языки. Здесь, на территории Бреста, уже никому не мешают доискиваться правды. Да и как помешаешь? Как зажмёшь рот всем этим беженцам, солдатам и прапорщикам? Во всех речах клокочет нескрываемое беспощадное раздражение. Командир дивизионного обоза подполковник Шмигельский - только что из штаба дивизии и делится свежими впечатлениями:
- Что там творится, если бы вы знали!.. Ничего нет. Никто ничего не знает. Крепость только через год закончена будет. Форты не облицованы, бетон наружу торчит. А что сделано - никуда не годится. Командиры полков волосы на себе рвут. Полковник Не-чволодов чуть в морду не дал Белову. При мне благим матом кричал: «В окопах сидеть невозможно! Черт их знает, ваших строителей, о чем они думали! Хоть бы в Синяне австрийские окопы посмотрели. Ни козырьков, ни бойниц. Две покатые стены!..
Как в заднюю стенку снаряд хлопнется, так восемь человек из строя вон! А ходы сообщения ниже колена. Повесить их, ваших строителей, на первой осине! Укрепляли не Брест, а собственные карманы».
- Где ж мы теперь задержимся, если Брест сдадим? - волнуются слушатели.
- А черт его знает? Гвардейцы говорят, что по линии Смоленск - Киев возводятся укрепления.
- Чем же те укрепления лучше будут?
- Ничем, конечно. Надо просить мира. Ничего другого не остаётся...
Новые лица и те же язвительные разговоры. Кричат о разрухе, бездарности, о страшных хищениях, о немецком засилье. Больше всех горячится драгунский поручик Белозерский:
- Я никогда не сочувствовал революции. Но теперь, если революция будет, меня увидят в первых её рядах. Помилуйте: до сих пор муку продолжают свозить в Брест. Знаем мы, для чего это делается. А солдаты, думаете, не понимают? Уже начинается!.
Слыхали, что сегодня было в Бресте? Солдаты стали разбивать винные склады. Поставили часовых. Те стреляли. Солдаты отвечали тем же. Был пущен блиндированный автомобиль, который промчался, стреляя из пулемётов, среди перепившейся толпы. Раненых много...
Гуляем втроём с Болконским и Старосельским. Мигают первые звезды. Тихо. Идём целиной. Над лугами курятся испарения. На западе небо пылает от пожаров: горят мосты.
- Кажется, проиграю пари, - криво усмехается Старосельский.
- Что же дальше будете делать? - спрашивает Болконский.
- А что прикажете делать? Всюду такая сволочь, такое г... но! Я отлично знаю: кончится война - начнётся революция...
Старосельский задумался и потом продолжал:
- Одно могу сказать: от всей души желаю, чтобы лучше стало. А станет ли лучше - не знаю. Может быть, вышлют один корпус - и всю революцию разметут. И ещё туже завинтят крышку. И опять будут душить и вешать. И будут кланяться в пояс господину околоточному надзирателю и записываться в Союз русского народа... А впрочем, черт с ними. На мой век хватит, а на остальное мне наплевать. Теперь я одного хочу. Когда сидишь у постели умирающего близкого человека, думаешь только об одном: скорей бы он умер. Так и я теперь одного хочу: скорого мира! И только...
- Неужели из-за того, что в России плохие околоточные, всем погибать? - говорит Болконский.
- Она вся гнилая. Быть ей вторым Китаем. Никуда она не годится. Вы вот фантазируете, а я знаю. Знаю, кто сидит наверху и что творится внизу...
- Что не годится, надо вон вымести, - замечает Болконский.
- Попробуйте. Что из этого выйдет?
- Насчёт скорейшего мира, - говорит Болконский, - я с вами согласен: надо кончать эту грязную историю. А в дальнейшем... мы ещё посмотрим, кто кого...
Свободное копирование
