Поздно. Высоко светит луна. Подходим к Влодаве. Звонкое каменное шоссе, с обеих сторон обсаженное столетними липами, превращено в сплошную зеленую аллею. Справа и слева от аллеи - широкие луга, над которыми, как живой, колышется беловатый туман, прорезанный полосами лунного света, искрами далёких влодавских огоньков и полыханьем жёлтых костров. В темноте поминутно вспыхивают снопы жемчужного света. Вырастая в блестящие, ярко раскалённые круги, они вдруг наполняют воздух страшным рёвом и, как сказочные чудовища, проносятся мимо испуганных лошадей. Это краснокрестные автомобили отвозят на станцию раненых.
На станции ни клочка свободного места. На путях, в амбарах, в пакгаузах, на крышах вагонов - везде спят солдаты. Пришлось забраться в поезд со снарядами, где нашёлся пустой вагон.
- Надо бы хоть лестницу приставить, - предлагает Костров.
- Зачем? Если завтра утром аэроплан сбросит бомбу, все равно от нас следа не останется.
Живём в лесу у влодавского вокзала. Наши палатки разбиты рядом с беженским табором. У нас - ни столов, ни стульев. Сидим на земле. Обедаем полулёжа. По утрам снимаем друг с друга вшей.
- Это несчастие, - ворчит Базунов. - Они уже просочились в самую армию... Скоро мы будем отрезаны ими от всего мира и задохнёмся от вони.
- Вот уже действительно, г... Польша, - с презрением говорит Старосельский. - Даю сто рублей тому, кто найдёт теперь полтора аршина в лесу, не загаженных беженцами.
- Взять бы их всех и загнать в Вислу, - горячится Евгений Николаевич. - Ведь они все равно пропадут. Через неделю подохнет корова, через две недели - конь, а потом и сам пан с детишками. Их только для того и гонят, чтобы они прошли сорок вёрст и протянули с голоду ноги.
- Это какие-то средние века, - возмущается адъютант. - Хуже крепостного права.
- В крепостные времена ничего такого не было, - говорит Болконский. - Были, скажем, пожалованные души, податные, купленные. Всех их прикрепляли к земле, к оседлому быту. А тут берут целый народ, выгоняют из сел и деревень и наполняют ими возы и кибитки как ненужным навозом. Да ещё требуют - живите на возах без земли, без хлеба, без всяких средств к существованию... В самые варварские времена ничего подобного не было. Нечто совсем новое, единственное в своём роде... Мавринское...
- Опыт принудительного перехода от оседлого образа жизни к доисторическому кочевому, - говорит, лениво позевывая, прапорщик Кузнецов.
- Да, - усмехнулся Базунов. - Как будто в армии производится теперь устройство принудительных пикников. Чем не пикник? Сидим на травке. Обедаем на травке. И скоро спать будем на травке. А что ещё дальше будет, когда мы пойдём вперёд по этим выжженным местам?! Кругом ни одной щепки, ни одной души не осталось. Ой, ой, ой!.. Что вы на это скажете, господин оптимист? - обращается он к Кострову.
- Мы, собственно, ещё ничего нового не видим, - слабо оправдывается Валентин Михайлович.
- Но зато слышим, - шутливо подхватывает прапорщик Левицкий. - Шесть месяцев тому назад мы слышали кругом только польскую речь. Потом заговорили по-польски и по-русински. Теперь все больше по-хохлацки. А скоро, я думаю, мы услышим чистый великорусский говор... Тульской губернии...
Из-за деревьев неожиданно появляется ординарец Ковкин с донесением, что в местном парке получены для корпуса две тысячи шрапнелей.
- Браво! - торжествует Костров. - Вот и снарядов дождались! Я говорил! Попрём теперь Макензена [Германский генерал, командующий группой армий. (Прим. ред.)] .
- Чему вы радуетесь? - удивлённо пожимает плечами Левицкий. - Две тысячи шрапнелей на корпус?! В прошлом году, в августе месяце, наша бригада по семь-восемь тысяч в день расходовала. Одна бригада! Это, я понимаю, огонь!.. Снарядов, батенька, нет.
- Как нет? - горячится Костров. - Две тысячи шрапнелей. Это не фунт мыла! А потом ещё подвезут. Вот уже дают нам снаряды двенадцатисекундного горения. Это ж какие снаряды? Японские! Ага!
- Кабы были у нас снаряды, - говорит Евгений Николаевич, - нас не стали бы эшелонировать таким образом. Растянули две бригады на сорок вёрст. Это значит: что подвезут - валяй без задержки на позиции.
- Да вы послушайте раненых, - говорит адъютант. - Пехота превосходно работает, а артиллерия не стреляет...
Темнеет.
Долго лежу на бурке без желаний, без мыслей. Густая тьма окутала землю. Только ярко пылают огни костров и прорезывают темноту слова далёкой песни:
По полю, полю вольному...
Стучат цепы дубовые,
Стоят столы тесовые,
В сырую землю врытые...
В сырую землю врытые,
Зеленой елью крытые...
Звонкое гудение аэроплана мелодично сливается со звоном высоких елей. Сидим на вокзале в ожидании брестского поезда, везущего свежие газеты. Поезд застрял у семафора в трёх верстах от Влодавы. Спрашиваем у помощника коменданта:
- Отчего поезда нет?
- Путь не свободен. Ждут отправления санитарного.
- Скоро?
- Скоро, - успокаивает он нас.
Через двадцать минут тот же диалог повторяется с комендантом, потом с дежурным по станции. А санитарный все ни с места. Снова обращаемся к помощнику коменданта:
- В чем дело?
Он наклоняется к нам и тихонько шепчет:
- Сестра Нина ещё из города не приехала.
Проходит ещё полчаса. Опять спрашиваем у помощника коменданта:
- Неужели сестры Нины ещё нет?
- Что поделаете? Армянка: страстный темперамент. А может быть, у сестры Ирины завязался роман на лету. Надо обождать. Через полчаса тронемся.
Наконец появляются: Нина, Ирина и ещё три сестры в сопровождении целой свиты. Раздаются три звонка и... поезд по-прежнему стоит на месте.
Опять адресуемся ко всеведущему помощнику коменданта:
- Почему же не едут?
Помощник коменданта печально опускает повинную голову:
- Паровоз лопнул... Должно быть, от нетерпения.
Сестры спокойно продолжают разгуливать по платформе. А помощник коменданта смотрит доверчиво нам в глаза и говорит с грустным вздохом:
- Вы думаете, я всегда был такой подлец?
Это молодой офицер-кавалерист, помещик Бессарабской губернии. Имение его в Хотинском уезде, как раз на границе.
- Послушайте, вы же счастливые люди! - не без юмора обращается он к нам. - Ну, выплеснут вам в лицо фунтов десять горячего свинца. И только. А мне ведь в морду плюют каждую минуту! Я здесь всего шестой день, но уже близок к помешательству. Вы думаете, я всегда был так равнодушен? Кой черт! Первые три дня я горячился, ругался, исчерпал весь лексикон румынской и русской матерщины. И убедился, что ничем не поможешь.
- В ком же причина?
- В служащих. Железнодорожные служащие! От них все качества. Не хотят работать! Вдруг заявляет машинист: «Шлаком забило паровоз. Не могу ехать». А почём я знаю, забило или не забило? Что я - инженер, кочегар, истопник? За ним другой: «Не могу ехать. Ветка не свободна». Бегу на ветку - в одну, в другую сторону. Вижу: стоят вагоны. А можно ли их убрать - черт их знает. А тут из штаба корпуса ежеминутно телеграммы: «Дать состав на тридцать два вагона для перевозки тяжёлой артиллерии! ; «Принять местный парк номер восемьдесят шесть!». Им легко давать приказания. Вы думаете, это возможная вещь? Попробуйте, вытащите вон тот вагон, например. В неделю не вытащите!.. Потом интенданты, санитарные доктора, сестры, полковники, срочные эшелоны... Сумбур! Хаос! Столпотворение вавилонское!.. Я третьи сутки не сплю. Вчера со станции Брест сюда заслали целый поезд со снарядами. Его на станцию Малкин надо было отправить - в другую сторону. Но он стоял на пути, мешал. Вот его и заслали... Что тут было! Я получаю поезд, ко мне не относящийся. Подымаю трезвон по телефону. Никто ничего не знает. Через пять часов спохватились. Давай меня теребить: где поезд? Как он сюда попал?
- Вот подлецы! - злобно срывается у Базунова. - Это не иначе как нарочно. Там в Малкине ждут, уже наряды получены, собрались все парки. А поезд болтается во Влодаве. Повесить их, мерзавцев, за такие штуки!
- Сделайте одолжение, вешайте, - покорно вытягивает шею помощник коменданта. - Я вам только спасибо скажу. От такой работы только и остаётся - повеситься или застрелиться.
- Отчего же такая бестолочь? - спрашивает адъютант. Станция большая, а приспособлений нет. Одна крошечная платформа. Как подавать? Как нагружать, выгружать?
- Строят же теперь большую платформу, - говорит адъютант.
- Теперь! - иронически усмехается помощник коменданта. - Даже две теперь строят. Но кому они достанутся?
- Для чего же их строят в таком случае? По чьему распоряжению?
- По чьему распоряжению - не знаю. А для чего?.. Это вы у других спросите... Вы спросите, для чего перешивали дорогу от Львова до Брод на широкую колею до последней минуты? Для чего строили в мае месяце мост в Хотинском уезде? Мост здоровенный. Миллион денег ухлопали. Сидели на одном конце мужички и долбили топорами. Сидели на другом берегу - и долбили. А когда мост стал подходить к концу, его приказали взорвать... И тут взрывать будем!
- Помощник коменданта! Где тут помощник коменданта? - доносится чей-то повелительный крик.
Наш собеседник моментально срывается с места и бежит. По перрону по-прежнему гуляют сестры. Какой-то казачий есаул громко рассказывает на весь перрон:
- Вдруг слышу: австрийцы. Я так и замер. Зарылся поглубже в сено и жду. Шум в доме ужасный. Лежал я, лежал - надоело. Карабин в руки - и выхожу... А внизу, оказывается, наши казачки уже разделываются с австрийским разъездом.
- Какое счастье, - говорит нежным голосом сестра, - что вы не остались ночевать в доме, а полезли на сеновал...
Мимо нас стрелой промчался помощник коменданта, а ему вдогонку летел сердитый генеральский окрик:
- Прошу вас не забываться!.. Что было раньше, этого я знать не хочу. Это меня не касается... Вопрос идёт о нашем составе. К одиннадцати часам - и не позже! - нам надо иметь восемнадцать вагонов для погрузки тракторов!..
А на другом конце перрона кто-то свирепо орал:
- Где же вагон с футляром? Футляр для аэроплана где? Нам надо сейчас грузиться! Куда девался этот идиотский помощник коменданта, - черт бы его подрал!
В лесу темно. Бродим среди храпящих беженцев, разыскивая впотьмах нашу палатку.
- Значит, и комендантам не очень сладко живётся, - меланхолически соображает Болконский. - Кому же на войне жить хорошо?
- Интендантам, забодай их лягушка, - заявляет Кириченко.
- Нет, я в следующий раз, как война будет, - говорит Базунов, - обязательно попрошусь в заведующие санитарным поездом. Вот кому сладко живётся. Он и комендант, и интендант, и главнокомандующий над сёстрами.
С трудом пробираясь в темноте, мы поминутно наталкиваемся на пёстрые кофты вперемежку с солдатскими гимнастёрками. Слышится треньканье балалайки, бабьи визги и смех. Чей-то сочный басистый голос гудит на весь лес:
- Нет, босоножки тоже хороши, ближе к природе...
Свободное копирование
