Снова накрапывает дождик. Едем усталые, раскисшие. Навстречу группа беженцев. Спрашиваем стражников:
- Куда так поздно?
- Вошь выпаливать... Детей до смерти заточила...
Вошь давно поедает беженцев. Насильно прикованные к армии, беженцы не парятся, не моются, не купаются. Все спят вповалку, не раздеваясь. Белья не меняют. Многие таборы сделались рассадником вшивой заразы. Взрослые постоянно скребутся и чешутся, как чесоточная лошадь. Дети не в состоянии уснуть из-за нестерпимого зуда: каждая складка на коже переполнена мириадами вшей. Для борьбы с этой расползающейся нечистью беженцы разводят среди поля большое пламя и на этих кострах-вошебойках выпаливают кишащее паразитами белье. Делается это по преимуществу ночью, чтобы бабам не оставаться голыми на виду у солдат...
- Тьфу! - брезгливо сплёвывает Костров. - Хуже казни египетской.
- Да... Картинка из нравов каменного века, - усмехнулся Болконский. - Совсем как во времена аракчеевщины, когда табунами гнали поселенцев через всю Россию.
И мне вдруг припомнился страшный рассказ Лескова «Продукт природы». Рассказ о том, как задолго до освобождения крестьян гнали на баржах курских и орловских мужиков для «сбивания» новых деревень в оренбургских степях. Люди до того обовшивели, что по баркам стало страшно ходить. Особенно ночью или в жаркую пору, когда люди изнывали от зуда. В немом исступлении мужики, бабы и дети «чухались» и скреблись ногтями и ёрзали на одном месте или катались на пядь в одну сторону и на пядь в другую и потом вдруг вскакивали и сидели, поводя вокруг осовевшими глазами, - и иногда плакали и неистово скреблись и чесались...
- Пропадаем! - кричали бородатые мужики с отчаянными рыданиями. - Съела вошь!..
Жалуйте - милуйте!.. В глаза лезет: зрак хочет выпить!..
А вошь все множилась и точила...
Далеко ли ушли от этих первобытных времён погибающие от расползающейся нечисти «погоньцы»? Не те же ли «выводные» деревни? Не те же ль крепостнические замашки? Даже кнут и дыба остались: по десять розог за всякую провинность, как гласит инструкция новейших щедринских помпадуров - генералов Мавриных и Беловых.
- Ну и в пекло попали! - почёсывается Костров.
С трёх часов ночи идёт беспрерывный бой. Головной парк разбит на два эшелона. По распоряжению Старосельского головным эшелоном командует прапорщик Болконский, который немедленно по прибытии в головной парк, в два часа ночи, направлен с шестнадцатью зарядными ящиками в деревню Лукашовку.
- Что случилось? - спрашиваю я Старосельского.
- С минуты на минуту ждут прорыва восемнадцатой дивизии.
Сижу за картой со сводками и стараюсь разобраться в стратегических планах нашей дивизии. Старосельский очень подробно информирует меня о всех последних событиях:
- Головному эшелону приказано оставаться на месте и ждать приказаний. Распоряжение это вызвано крайне опасным положением восемнадцатой дивизии. Для оказания поддержки вытребован из резерва Кромский полк семидесятой пехотной дивизии, которому приказано расположиться между Лукашовкой и Сурговом.
- Значит, - спрашиваю я, - наш головной эшелон сейчас находится на линии пехотного огня?
- Хуже, - отвечает Старосельский. - Одновременно с Кромским полком вытребована спешно первая батарея семидесятой бригады, ставшая на позицию за деревней Лукашовкой, на той самой опушке, где расположился наш головной эшелон.
Свободное копирование
