1915. Июль - 5

    Сегодня получено донесение от командира 18-й парковой бригады на имя Базунова:

«Старшему из войсковых начальников, командиру 70-й парковой артиллерийской бригады. 1915 г. 11 июля. 9 часов утра. Новины.

    Сегодня была драка два раза между беженцами, самовольно косившими овёс, и крестьянами. Был приказ: «Беженцев возле войск не держать». Так как вражда и драки могут принять очень опасный оборот, о сём доношу для распоряжения и донесения коменданту города Холма.

    Подполковник Гиммель».

    Идём с Базуновым чинить суд и расправу. Входим в большой лес, изрезанный болотными ручейками. Здесь расположились беженцы огромным табором. Стоят они тесно, воз к возу, грязнят и засоряют весь лес, отравляют воздух человеческим смрадом и производят впечатление бандитского лагеря. Все время подходят новые возы, нагруженные мешками, детьми и поросятами, и выстраиваются рядом с осевшими. Усталые, грязные, понурые, они, не стесняясь нашим присутствием, осыпают проклятиями и бранью начальство.

    - Куда идёте? - спрашиваем мы их.

    - Невядомо.

    - Почему ушли?

    - А я вам? Казаки выгнали.

    Обходим от воза к возу этот унылый табор и на каждом шагу натыкаемся на тяжёлые сцены.

    Бежит мальчик лет тринадцати, плачет горючими слезами.

    - Чего ты так убиваешься?

    Его послали пасти коров, а за это время всему их табору было приказано двинуться дальше. Куда - неизвестно. Спросить не у кого. Коров он бросил и не знает, что ему делать, куда деваться.

    Ходят старухи в сопровождении кучи детишек и назойливо выпрашивают милостыню у солдат, у беженцев, у случайных встречных.

    С жителями все время драки.

    Сейчас за лесом, к востоку, - обширные луга и сенокосы. Тихо, безлюдно. Пахнет болотцем. Вдали скирды хлеба, несжатый овёс. Точно уголок далёкого нездешнего мира, точно грохот орудий ещё не докатился до этих мирных лугов.

    А возы все скрипят и скрипят.

    Едем втроём в головной парк - Костров, Болконский и я. Моросит мелкий холодный дождик.

    - Вот так лето! - зябко поёживается Костров.

    - Кто вам сказал, что лето? - угрюмо ворчит Болконский.

    - По календарю июль выходит, - смеётся Костров.

    - А вы не верьте календарю. По календарю я десять дней назад в Люблине был, сидел в мягком вагоне, утирался салфеткой, сморкался в платок... Кто же этому поверит, когда меня из Люблина отделяют целые годы?

    И нам, действительно, кажется, что никогда больше мы не увидим солнца и что оно уже не показывалось на небе целые века. Такова война: здесь чувствуешь только то, с чем сейчас приходишь в соприкосновение. Живёшь только тем, что волнует сию минуту. Вчера и завтра - слова, незнакомые войне. Будущее - это золотая химера, в которую верят одни младенцы. Прошлое - даже то, что происходило совсем недавно, - представляется далёким полузабытым сном. Да и вся война - это какой-то страшный сон наяву. Мир, оторвавшийся от тысячелетних привычек и убеждений и напоённый блеском и радостью обманов, лжи и пороков. Старые заповеди: не убий, не укради, не пожелай ни вола, ни осла своего ближнего - здесь, на фронте, звучат как злая насмешка. Кто хочет побеждать, тот не станет грезить о пустяках, тот смело хватается за меч.

    Таков душевный строй на войне, и в этом наше спасение. Если бы мы лишены были этой способности перевооружаться новыми догмами применительно к новому бытию, людям ничего бы не оставалось, как поминутно сходить с ума от грубых противоречий между претензиями фальшивого тыла и требованием повелительных пушек.

    Небо яснеет, и бой разгорается. Всюду щёлкают пушечные удары и протяжно рычат мортиры. По дорогам все ещё тянутся резервы. Некоторые части проходят с музыкой. До сих пор это делалось только по желанию самих солдат. Теперь понятия изменились, и солдатам приказано с пением идти на позиции. Под грохот тяжёлой артиллерии это звучит как крик умирающих гладиаторов.

    Впрочем, это мало кого трогает. Хотя бы люди в горячечных рубашках появились с пением и музыкой - нам все равно. На войне человек привыкает думать только о себе, и все, что лично его не задевает, ничуть его не волнует.

    Безунимно грохочут пушки. На позиции тянутся резервы. Им навстречу везут бесконечные транспорты раненых. Но пока мы сами ещё не в сфере огня, пока из ран бежит не наша собственная кровь, а чужая, мы глубоко равнодушны. Война прежде всего вытравляет в нас чувство жалости. Кто хочет воевать, тот должен быть беспощадным, бесчувственным и жестоким.

    Едем усталые и продрогшие.

    - А не вздремнуть ли вон в том стогу? - предлагает, позевывая, Костров.

    Что ж? Торопиться нам некуда. Задаём коням корму и зарываемся в стог. Вместе с запахом душистого сена и перегнившей травы по телу расползается сладкая, одуряющая истома.

    Когда мы проснулись, был вечер. На западе малиновым заревом догорало солнце. Над лугами вставали белые испарения, точно вся земля закуталась в таинственный плащ и стала неясной, воздушной и мечтательной.

    Затихли пушки. Томно зарокотали жабы. Серебряный воздух задрожал мечтами о счастье.

    - Если бы в своё время прошёл закон, предложенный Гаем Гракхом [Гай Гракх (153-121 гг. до н.э.) - римский народный трибун, проведением демократических земельных реформ пытался приостановить разорение крестьянства. (Прим. ред.)] , о равномерном размежевании земель, - сказал Болконский, - то нам теперь не пришлось бы воевать.

    - К черту историю, - закричал Костров. - Давайте догоним месяц!

    Летим размашистой рысью. Чудесная ширь, облитая лунным светом. В стороне от дороги большие биваки беженцев и солдат, освещённые кострами. Меланхолически наигрывают гармоники. Из темноты вырисовываются всадники - казаки и ординарцы. Бросают на ходу торопливый вопрос, и уже где-то далеко позади замирает топот копыт. А кругом простор и серебряная тайна.

    Вдруг во ржи что-то сильно заворошилось. Подъезжаем. Человек сто австрийцев и венгерцев, окружённые нашими караульными. Расположились на ночь в хлебах и мирно беседуют. Говорят по-русски, по-польски, по-русински. Многие тихо сидят рядком и что-то на пальцах объясняют друг другу.

    - О чем это? - спрашиваем караульных.

    - Да вот маджары рассказывают - о детишках тоскуют, детишки дома остались.

    - Как же они рассказывают?

    - О бабах да о детишках у всех народов один разговор. Коль про бабу - груди показывает, а детишки - от земли невысоко.

    - Куда ж вы их гоните?

    - Окопы рыть.

    Всматриваюсь в лица пленных - ни следа борьбы и тревоги. Точно каждый из них давно решил про себя: «Теперь я пленный и должен заниматься рытьём окопов для русских. А русские пленные роют окопы для нас. Таков порядок войны. Пушки стреляют в ту сторону, куда их направят. Пленные делают то, что им прикажут...»

    Вот смысл величайший искусства. Вот смысл философии всей...