Отступаем. На официальном языке наше отступление почему-то называется «временным отходом в деревню Бонахи «Идём густым белгорайским бором - под охраной пехоты и кавалерии. Это из страха перед венгерскими разъездами, которых здесь нет и, конечно, быть не может в этой дикой и непролазной чаще. Головную колонну ведёт прапорщик Болконский. Он лихо гарцует на своей кровной кобылице и время от времени кричит молодецким голосом:
- Расступись, леса белгорайские!
Местами дорога пересекается мшистой трясиной. Здесь пригнанные из окрестных деревень бабы неумело и неохотно набрасывают настил из валежника. Солдаты набрасываются на баб, с криком гоняются за ними по лесу, а Болконский громко и беззаботно подшучивает:
- Веселее, бабоньки, веселей! Не ударь лицом в грязь! За нами идут европейские народы.
Пахнет сосной и торфяной гнилью. Иду окружённый артиллеристами и пехотой. Солдаты откровенно высказываются:
- Ты думаешь, смерти мужик страшится али там бою, раны какой?.. Не своей охотой воюем.
- Не знаем, для ча дерёмся.
- Войну мозгами осилить требуется. А мы по чужой указке делаем.
- Одно сказать, - поясняет Пухов, - не такие теперь люди нужны, как мы. Люди мы тёмные, ни до чего не годные. Грамоте не знаем. Вон в Галиции дороги столбами мечены. Дороги за столбом разошлись, а нам и не видно, куда идти: прочитать не можем.,.
- Где уж нам. Прём через пень-колоду.
- Не по нутру нам эта война...
Пухов неожиданно нагибается, берет комок мшистой земли и, презрительно растерев её промеж пальцев, сердито окает:
- Было бы из-за чего воевать. Одни леса да болота. Посеять негде.
- За то леса-то какие, - говорю я.
- У вас в Уфимской губернии, - горячо возражает Пухов, - лесу изводу нет. На стеклянном заводе у нашего помещика сто двадцать саженей в день сгорает. А вырубать не поспевают. Где повырубили - опять заросло. Двадцать два года завод стоит. А лес у нас - чернолесье: ростяной... Дровят у нас - слава Богу. По десять копеек воз у помещика покупаем.
- Земли много? - интересуется Маслов.
- Нет, земля поделённая, одни овраги достались.
- А правда это, ваше благородие, - вкрадчиво обращается ко мне Маслов, - будто хотят передать солдатам, которые живые останутся, колонистов немецких земли?
Говорим мы тихо. Но вопрос о земле мигом долетает до всех. Десятки насторожённых лиц жадно вслушиваются в каждое слово. Тут и парковые, и пехотинцы, и группа кавалеристов.
- Не знаю, верно ли это. В газетах писали. Только и колонисты ведь такие же мужики, и земли у них мало.
- А в газетах писали? - пытливо переспрашивает меня пехотинец.
- Да, писали, что есть такое предложение.
- А генералы немецкие останутся? - доносится сзади чей-то насмешливый вопрос. И, не дождавшись, тот же голос комментирует свою фразу более злобно: - Значит, у крестьян землю отберут, а генералам из немцев прибавят?
- Пущай не дают. Не надо мне той земли, только бы войну скорей кончали, - говорит Пухов.
- Верно, Польша за немцем останется? - осторожно нащупывает пехотинец.
- Чья сила возьмёт, за тем и останется, - говорю я.
- Да ну её к лешему, Польшу самую. Какая в ней польза? - пренебрежительно отвечает Звегинцев.
- Тут, брат, не польза, - поясняет ражий кавалерист, - а сдаваться Рассее не годится. Контрибуцию агромадную потребует себе немец. Опять же на нашего брата перешьют. Телёнка остального отберут.
- Кругом мужику плохо, - вздыхает пехотинец.
Лес становится суше. У заборов лесных заимок видны женские лица, до бровей перекрытые пёстрыми платками.
- Шкира аж умирает, - острят солдаты.
Шкира бурно ударяет по балалайке и сыплет весёлой скороговоркой, поводя богатырскими плечами:
Катерина гречку вязала,
Катерина добре казала.
В Катерини чорни очи,
Катерина гарна до ночи.
Повисила чоботи на гвозди,
Сама себе вдарила...
Идём пограничными лесами. Ни уныния, ни подавленности. Меньше всего мы сейчас похожи на разбитую армию, в жалобных песнях изливающую свои печальные думы. Солнце ли сбивает с толку наших солдат, или душа вступила в какое-то тайное соглашение с историей, но кругом бренчат балалайки, и задорные частушки, опьянённые дерзостью и земными грехами, как осы, кружатся в воздухе. Поют решительно все. Частушка победоносно подчинила себе все умы и сердца. Изворотливая, насмешливая и гибкая, она зубоскалит, кривляется и беззаботно потешается над собой, над начальством, над нашими военными неудачами, над легкомыслием окопных красавиц. Над окопным героизмом и над окопной вошью.
У каждого своё на уме. Три пехотинца, высунув по-казацки чубы - фуражка только на честном слове держится, - лихо покрякивают и выплясывают словами разухабистую чечётку, полную убийственного сарказма:
Меня били, колотили,
Руки-ноги перебили
На Шреняве, на Сеняве,
Коло Сана, коло Яна...
По скулам дробила пуля,
По затылку броневик.
По зубам рука с прикладом,
Да по брюху вострый штык.
Меня били, меня гнали,
Ох, да гнали с Дунайца,
А народы все сказали -
Так и надо, подлеца.
Какой-то безусый парень из недавнего пополнения не даёт пощады любителям Георгиев и военной славы:
Ух, ух, ух, ух,
На войне-то я петух,
На одной ноге скачу -
Об Егорье хлопочу;
Как Егорья захочу,
Из окопа заскочу.
А Егорий не даётся,
Над бедой моей смеётся...
Вошь - царица частушки.
Её прославляют на всех концах леса:
Мы геройску драку днём
С австрияками ведём,
А всю ночку напролёт
Вошь окопная грызёт.
Только шкура засвербила -
Я со страху млею.
С немцем биться я готов,
А со вшой не смею.
Нам на немца наплевать,
Смерти не страшимся,
С немцем рады воевать,
А со вшой боимся...
Шкира и десятки таких же Шкир целиком погружены в любовное токование:
Эх, бабью какое счастье,
Что стоят пехотны части...
Ой ты, полька кучерява,
Где ты, стерва, ночевала?
Ты ж божилася, клялася,
Что.........
У заборов пестрят многоцветные платки пограничных баб. Бабьи глаза из-под платков говорят многообещающим языком. Если политическое слияние России с Галицией не удалось, то гений рода, принимая во внимание настойчивое поведение Шкиры, вероятно, не останется в проигрыше.
Из лесу доносятся похотливые взвизгивания.
Свободное копирование
