События развиваются спешно и неожиданно. Со вчерашнего дня полоса нашего отступления расширилась. Кажется, мы начинаем очищать Восточную Галицию. В Белгорай переезжает штаб 3-й армии. По предписанию генерал-квартирмейстера мы уступаем штабу нашу квартиру, а сами пока переселяемся на окраину города. Всюду снова запахло театром военных действий. Улицы переполнены тыловой суетой. Белгорай гремит, грохочет, волнуется. Днём - аэропланы над городом. Ночью - автомобили с генералами, кабацкая музыка в ресторанах и крашеные девушки на тротуарах. Все говорит о том, что идиллия с задумчивыми козами на площади и горлицами под крышей окончилась. Надо ждать приказа о переброске.
Немцы остановились в своём преследовании. И вот в головах наших армейских Пуришкевичей уже роятся воинственные планы.
- Надо собрать кулак и так грохнуть «его» по зубам, чтобы небу жарко стало, - кричит капитан Старосельский.
В ожидании санитарного поезда лежат на перроне человек сорок раненых. Они внимательно вслушиваются в наш разговор.
- Где ранены? - спрашивает Болконский.
- Вчера на Сане.
- Откуда шли?
- С венгерской границы.
- Разве мы отступаем с Карпат?
- Так точно. По всему фронту уходим.
- Ты какой части? - спрашивает грозно есаул.
- Фанагорийского полка гренадерской дивизии.
- Какой армии?
- Был восьмой, теперь третьей.
- Отчего отступили?
- Из осадных орудий бьют. С землёй ровняет. Со всех концов ураганным огнём. Все чисто разбивает: пехоту, артиллерию, пулемёты.
- Кто ж тебе сказал, что по всему фронту уходим?
- Ротный командир. Хотели мы на Ярослав идти, а он говорит: не ходите, и там отступление идёт.
- Расстрелять бы такого командира! - скрежещет зубами есаул.
Не дремлют и верховные Пуришкевичи. Навёрстывая время, утерянное в стремительных отходах, штаб з-й армии забрасывает нас сугубо секретными наставлениями на предмет искоренения крамолы и шпионажа - среди лиц иудейского исповеданиям. Бумажки составлены без излишней щепетильности.
«Копия с копии. Секретно. Главный начальник снабжения армии Юго-Западного фронта.
22 апреля 1915 г. Г. Люблин. Командующему З-й армией.
По имеющимся сведениям, благодаря обилию в обозных и тыловых учреждениях лиц иудейского исповедания и общению их с галицийскими местными единоверцами австрийские шпионы получают сведения о жизни тыла и фронта, черпая их либо от галицийских евреев, либо от русских евреев нижних чинов. Кроме того, пользуясь под предлогом служебных надобностей правом свободного проезда в Россию, русские нижние чины евреи провозят письма, чем устраняют цензуру. Во избежание сего нежелательного явления главнокомандующий приказал: всех без изъятия евреев нижних чинов, находящихся ныне в тыловых учреждениях, немедленно перевести в запасные батальоны, в коих выдержать их для обучения шесть недель, после чего отправить в полки, где иметь под особым наблюдением.
Об изложенном сообщается для зависящих распоряжений. Подлинное за надлежащими подписями. Верно.
Старший адъютант подпоручик Кронковский.
Белгорай. 3 мая 1915 г.».
От того же числа на ту же тему другой секретный приказ:
«Копия с копии. Секретно. Генерал-квартирмейстер штаба З-й армии. Отделение разведывательное. 3 мая 1915 г. Начальнику штаба 14-го армейского корпуса.
По показанию задержанного и сознавшегося в шпионстве Стефана Канацкого при второй австрийской армии состоят в качестве разведчиков лица иудейского исповедания. Ввиду сего в случае появления в районе расположения войск подозрительных евреев таковых без промедления задерживать и при краткой записке с описанием обстоятельств задержания препровождать в штаб армии для подробного опроса их. Подлинное за надлежащими подписями.
С подлинным верно:
обер-офицер для поручений Бородин».
- Послушайте, - пожимает плечами адъютант Медлявский, - ведь это призыв поголовно хватать евреев.
Бритый затылок Старосельского наливается кровью:
- А чего их жалеть?..
В комнате у нас гость: священник 377-го госпиталя, наш сосед по квартире. Чёрный высокий мужчина с красивой окладистой бородой. Лицо цыганского типа. Лет сорока пяти. Бывший член Государственной думы от правых. По фамилии Зубков.
- Нехорошо у вас на войне, - качает он головой. - Не нравится мне... Хлопотал, хлопотал - добился... Второй месяц здесь. Нехорошо!
- Да вы ещё ничего не видали, - говорит с раздражением Старосельский.
- С меня довольно. Отступали из Развадова. Сбились в кучу. Кричат, наседают, ругаются. Сбоку - мирные жители. Стали в стороне от дороги и о чем-то разговаривают. Стоят кучками - поляки и евреи. Подъехала полусотня казаков. Кричат, матерщинят. Прямо над нами аэроплан австрийский гудит. Смотрят солдаты вверх и посмеиваются. Вдруг казак один винтовку снимает. Ну, думаю, в аэроплан палить будет. А казак приложился - и бац - в мирных жителей, прямо в толпу. Оттуда вопли, стоны. Бросились кто куда. Один на земле остался: убит. Лежит старый еврей, бородёнка кверху. Посмотрел я кругом: хоть бы кто слово казаку сказал. Ничего. Читал я дома про германские зверства, и душа моя радовалась: у нас такого нет. Только, видно, и у нас зверства бывают.
Офицеры молчат. А священник продолжает тем же ровным, привычно елейным голосом:
- Иное ждалось, когда ехал сюда... Много раненых видел. Сколько народу на моих руках умерло. Умирают твёрдо, без страха. Дома во как за жизнь цепляются. Иной давно чужой век заживает, а все кричит: батюшка, спасите! А здесь солдатики только просят: родным напишите. И кончается, как подобает на войне, - с твёрдым духом...
- Так и надо! - вставляет Старосельский.
- С твёрдым духом и с твёрдой думой, - продолжал тихо священник. - Ни офицеру, ни доктору того не скажет солдат, что мне говорит. Наслушался я много.
- О чем?
Священник помолчал и как-то нехотя произнёс:
- О начальствующих нехорошо говорят: «Ворота крепкие, столбы гнилые»; «Прячутся офицеры, нас вперёд посылают. На убой идём»; «Перебьют нас немцы без толку. Знаем, кому это нужно»...
- Ну, это - старая песня, - пренебрежительно бросил Старосельский. - Никогда солдаты об офицере хорошо отзываться не будут.
Свободное копирование
