Октябрь.
Пришлось познакомиться мне с целым рядом новых и молодых. Два Койранские — слишком молоды, но не лишены каких-то порывов, особенно младший, художник, — он острее. Пантюхов, толстый, неповоротливый, но странно любящий „новые" стихи. Затем приходил Бородаевский — его стихи довольно жидки,— как лицо, он интереснее, но немного. Еще какой-то из Вологды Ремизов. Они сидят там, в Вологде, выписывают Верхарна, читают, судят. Этот Ремизов немного растерянный маньяк. Из Сибири неожиданно на одну среду явился Ященко, тоже растерянный, увлеченный хаосом событий, но мечтающий, отравленный ядом революционерства, но способный чувствовать и дышать. Всех этих мелких интереснее, конечно, А. Блок, которого я лично не знаю, а еще интереснее, вовсе не мелкий, а очень крупный Б. Н. Бугаев — интереснейший человек в России. Одно время я со всеми ссорился. Разошелся с „Русским Архивом" и „Русским Листком", очень поссорился с „Новым Путем", написал бранные письма Ясинскому и др. Чуть было не наговорил вещей очень жестоких Юшеньке Бартеневу. Но он сбавил тон и тем спасся. Когда я сказал ему, что он, в своих идеях, заодно с великим инквизитором, он, видимо, был уязвлен жестоко.
В Художественном Кружке — вторники. Идиоты говорят глупости, в этом проходит вечер. Хлопают тому, кто скажет поглупее. И неистовствуют от радости, если оратор косвенно заденет, плюнет на правительство или христианство.
Дурнов построил очень плохой театр (Омон)—банально-декадентский.
Свободное копирование
