авторов

1419
 

событий

192710
Регистрация Забыли пароль?
Мемуарист » Авторы » Vasily_Emelyanov » О времени, о товарищах, о себе - 11

О времени, о товарищах, о себе - 11

29.04.1935
***, ***, Россия

Первое знакомство с Тевосяном

 

Впервые я встретился с Тевосяном в вечерней гимназии. В те годы работай молодежи учиться было очень трудно – на весь город Баку была всего одна вечерняя гимназия. Она размещалась в здании 4-й гимназии на Канитанинской улице. Школа была платной, и никаких льгот учащиеся не получали ни по службе, ни в школе.

Вот там-то я впервые и увидел Тевосяна. Он в это время работал в одной из контор.

– У тебя нет учебника по истории? – спросил он как-то меня.

– Есть, но он не подходит для нас. Я сам пытаюсь найти подходящий для нас учебник, но пока не могу.

– Если достанешь, может быть, дашь мне дня на два, а если я раньше достану – то дам тебе.

Во время нашего разговора Тевосян разглядывал меня с головы до ног, и мне показалось, что он усмехнулся, когда произнес:

– Передай Бутикову, чтобы он повидался со мной.

Бутиков был председателем нашей партийной ячейки, тогда бюро у нас состояло из трех человек – председателя, секретаря и казначея. Бутиков – один из мастеров телефонной станции – был избран вместе со мной. Он был третьим грамотным человеком из четырнадцати членов подпольной партийной организации. Еще четверо могли читать, но писали плохо, и их каракули с трудом можно было разбирать. Остальные совершенно не владели грамотой.

Когда Тевосян произнес имя Бутикова, я понял все – он хочет этим сообщить мне, что он член партии. Но кто же он? На телефонной станции я его никогда не видел.

В то время мы не донимали друг друга вопросами. Спрашивали только о том, что нужно было для дела. Ведь организация находилась в подполье и расспросы могли нанести ей урон.

После этого знакомства мы стали с Тевосяном регулярно встречаться на занятиях в вечерней гимназии.

Вскоре я узнал, что это он и есть тот самый «Ваня», который подписывает поручения и решения нашей районной партийной организации. Как секретарь ячейки, я эти решения, получаемые нами через Бутикова, зачитывал на собраниях. Они печатались на тонкой папиросной бумаге и были очень короткими. В них обычно кратко излагались основные задачи, ставившиеся перед ячейками Бакинским комитетом партии. Как-то весной во время перемены Тевосян отвел меня в сторону и спросил: «Как ты думаешь, все бастовать будут?»

Вся бакинская партийная организация в эти дни была занята подготовкой к всеобщей забастовке.

– Монтеры и рабочие на линии будут бастовать, а вот будут ли бастовать все телефонистки, сказать трудно – в нашей организации состоят всего две, ты знаешь. Они обе уверяют, что на работу никто из телефонисток не выйдет.

– А если начальство направит на телефонную станцию военных телефонистов, можно будет что-нибудь сделать, чтобы телефон все-таки не работал. Ведь так важно парализовать всю телефонную связь.

– Мы с Бутиковым думали об этом. Работать правительственные телефоны не будут. За все телефоны не ручаемся, но правительственные мы так отключим, что ни одна собака не сможет разыскать, где и что сделано.

Тевосян улыбнулся. А затем с тревогой спросил:

– А не попадетесь?

– Нет, ты не беспокойся.

Звонок на урок прервал наш разговор.

Потом вне гимназии мы с ним встретились во время подпольной городской партийной конференции, когда создавалась азербайджанская коммунистическая партия – сливались первичные организации трех большевистских организаций: Адалет («Справедливость»), Гуммет («Энергия») и РКП (б). Адалет вела работу преимущественно с рабочими, прибывшими в Баку из Персии, а Гуммет – с азербайджанцами.

Конференцию готовили тщательно, с большими предосторожностями. От нашей ячейки были избраны двое – Бутиков и я.

Нам сказали, чтобы мы ровно в десять утра явились в помещение профсоюза швейников «Игла», и нам скажут, чго нам следует делать.

Когда я явился в союз «Игла», ко мне подошел один из находившихся в помещении и дал лист бумаги – это был мандат. В нем было написано, что я являюсь членом комиссии по разработке нового коллективного договора. Под этим наименованием значилось – Конференция.

– Ровно в полдвенадцатого надо быть на Каменистой улице, №215, у входа во двор. Там тебя встретят и скажут, куда надо будет идти.

– А кто встретит? – спросил я и сразу же понял, что такой вопрос задавать не следовало.

Мой собеседник укоризненно на меня посмотрел и промолвил:

– Кому надо, тот и встретит. Иди, а то опоздать можешь.

Когда я подходил к воротам указанного мне дома, то увидел черную потертую кожаную куртку Тевосяна.

Он встречал делегатов и направлял их в зал заседания.

– Ты иди через двор – там есть вход в помещение профсоюза металлистов, – и он рассказал мне как пройти.

– А ты иди через вход прямо с улицы и, когда войдешь, сразу же входи в дверь направо, – сказал он второму, подошедшему вслед за мной.

Когда я вошел в большую комнату, где должна была происходить конференция, там было уже человек тридцать. Из них некоторые были мне знакомы – я их встречал несколько раз в рабочем клубе.

Здесь был Вираб – высокий костлявый мужчина в огненной шевелюрой, украшавшей его большую голову. Вираб писал стихи, и иногда они появлялись на страницах наших газет.

 

Толпа одета в красное,

Как мясо яркое, –

 

Запомнил я строчки из его стихотворения, написанное им в дни первомайской демонстрации.

– Почему вы такое сравнение взяли? – донимал я его, после того как он опубликовал эти стихи.

– А что, плохо? – спросил он тогда меня.

Да.

– А, мой критик явился! – протягивая руку и здороваясь, произнес Вираб.

Здесь был Полторацкий. Он был очень хорошим гравером и работал в Баку на монетном дворе. Выпущенные правительством деньги были изготовлены по его штампам. Брат Полторацкого, известный революционер, погиб в Закаспии, и его именем был назван Ашхабад. (Ашхабад в 1921-1924 годах назывался город Полторацк.) Было много других, которых я ранее встречал в рабочем клубе.

Минут через двадцать в комнате появился Тевосян. Все, кто находился в смежной комнате, вошли вслед за Тевосяном и стали занимать места. Тевосян сел на стул за столом и положил перед собой лист бумаги, а один из сидящих за этим же столом сказал:

– Конференцию считаю открытой.

Но не успели мы начать обсуждение доклада о положении в партии Адалет, как открылась дверь и на пороге появились околоточный надзиратель и полицейский.

– Что за собрание? – раздался резкий голос. Я не спускал глаз с Тевосяна, который сидел напротив меня.

Я видел, как он медленно стал разрывать лежащую перед ним бумагу.

«Протокол уничтожает», – мелькнула мысль.

– Бумаги не рвать, хуже будет, – раздался тот же резкий голос околоточного.

Околоточный надзиратель сделал от порога двери шаг вперед, но в растерянности остановился, когда увидел, сколько в комнате находилось народа.

Он явно был напуган.

Их всего двое – он и полицейский, а в комнате было около восьмидесяти человек.

Околоточный вновь отступил к двери и затем крикнул:

– Выходите сюда, все выходите!

Мы поднялись и двинулись один за другим во вторую смежную комнату, из которой было два выхода – один на Каменистую улицу, а второй через соседнюю комнату во двор.

Тевосян вышел вслед за мной и, проходя мимо, сказал: «Попытайся бежать через двор и парадный ход напротив. Если удастся, предупреди, что конференцию накрыли».

Я хорошо знал дом, где происходила конференция. Здесь в квартирах мы устанавливали телефоны, а когда делали телефонную проводку, то в подвале дома я нередко оставлял свою рабочую сумку с инструментом. Каждый день таскать ее домой и обратно было тяжело.

Под домом был очень большой подвал, и я, пряча в нем свой инструмент, облазил все закоулки подвала.

Когда я выскочил из помещения во двор, то услыхал свистки полицейских и крики: «Стой – стрелять буду!»

«Дом окружен полицией, – подумал я, – бежать бессмысленно. В подвал», – подсказало сознание.

Отсидеться в подвале, а ночью, когда стемнеет, можно будет выскользнуть.

Я стрелой устремился по лесенке вниз. По знакомым переходам в темноте пробрался к наружной стене дома, выходившей на Каменистую улицу. В то время из подвала на улицу выходили низенькие окна – щели, перекрытые железной решеткой. Когда уже в 1964 году я посетил этот дом, то окон не нашел – они были заделаны. Отсюда мне был слышен топот ног в комнатах и на тротуаре, а также голоса. Я даже узнал знакомый голос Оли Шатуновской (тогда мы ее все так звали по имени – Оля).

– Вы не имеете права, – раздавался на улице ее звонкий, протестующий голос.

– Построиться по двое, по двое! – кричал околоточный надзиратель. Его голос мне запомнился.

Вероятно, полицейский стал считать – первый, второй, третий.

– Двадцать второй не полный.

«Значит, сорок три человека все же схватили – это половина всей конференции», – подумал я.

Затем раздались шаги многих людей, удаляющихся от здания.

Пошали, что с ними будет?

«Захватили какие-нибудь документы или нет? Представитель партии Адалет, когда делал доклад, в руках держал целую пачку бумаг», – подумал я. И вдруг вспомнил, что на клочке бумаги я тоже делал заметки. Ведь после конференции предстояло сделать сообщение на собрании ячейки.

Где же записка? Вот она. Надо уничтожить. Как? Ведь записку могут найти – соберут даже клочки. И я решил записку разжевать и проглотить – так поступали, как мне рассказывали, старые революционеры.

Ну во г, записка уничтожена.

Я услышал, как дворник стал мести тротуар, а затем голоса:

– Что, никого, что ли, в профсоюзе нет? – спросил кто-то, видимо, дворника, так как шелест метлы прекратился.

– Никого нет. Полиция была здесь – арестовали более сотни, наверное. Какое-то собрание было. Всех забрали, – пояснил дворник.

Видимо, полиция ушла.

Можно выбираться.

Я осторожно выглянул из подвала, осмотрел двор – нигде ни души. Быстро перебежал от подвала до парадного и хотел было сразу же выскочить на улицу.

«Нет, так нельзя, – подсказывал рассудок. – А если у подъезда полицейский и он спросит, откуда я иду – из какой квартиры? Мне нечего ему даже ответить – я не могу назвать ни одной фамилии».

Вместо того чтобы выйти на улицу, я поднялся по лестнице почти до последнего этажа, читая фамилии проживающих.

На мое счастье, здесь была квартира врача, я запомнил фамилию и стал спускаться. Но у подъезда никого не было, и улица была тиха. Быстро пройдя ее, я вышел на Морскую и стал подниматься вверх домой.

…Мать сказала:

– А к нам двое с твоей работы заходили, им какие-то книжки очень нужны были. Я сказала: ну что же теперь делать? Раз нужно, то посмотрите. А ты где целый день пропадал? Верно, и не поел ничего?

– Кто был-то?

Судя по описанию матери, обыск делали свои. В одном из визитеров я узнал монтера, члена нашей ячейки. Значит, о полицейском налете уже известно. Все брошюры и книги, которые могли вызвать подозрения, исчезли.

Я направился к монтеру и, когда вошел во двор, где он жил, увидел у него еще двоих членов ячейки.

– У тебя обыск сделали и у Бутикова тоже. У него пришлось замок сломать – дома никого не было.

– Бутикова забрали, Олю Шатуновскую и еще человек сорок.

– Сорок три человека арестовано, – сказал я.

– Откуда ты знаешь?

Я рассказал, где я скрывался и все, что слышал из своего укрытия.

– Тевосяна не арестовали, а Вираб и Полторацкий даже и не пытались бежать – обоих околоточный признал.

Это случилось в воскресенье, а в понедельник вечером мы встретились с Тевосяном в гимназии, и он рассказал мне о том, как ему удалось избежать ареста.

– Я выскочил через двор на улицу. У ворот стоял полицейский, он бросился за мной, но я свернул на Торговую улицу и вбежал в шапочную мастерскую. Хозяин был армянин, и он вообразил, что начинается резня.

– Скорее сюда, – и он, спрятав меня за перегородку, запер дверь мастерской.

Полицейский не видел, куда я забежал, и через несколько часов, когда все успокоилось, я вышел из мастерской.

Через три дня полиции пришлось освободить арестованных. Никаких компрометирующих документов при них не оказалось, а удостоверения свидетельствовали о том, что собрание было посвящено рассмотрению вопросов коллективного договора и происходило в помещении, арендуемом профсоюзом металлистов.

Участие в забастовках, руководство партийной ячейкой, а позже подготовка к прямой борьбе за захват власти отнимали у меня все время. В конце 1919 года и начале 1920 вплоть до дня захвата власти мне очень часто приходилось видеться с Тевосяном и выполнять самые разнообразные его поручения.

Как-то он меня поймал в рабочем клубе, который в то время был своего рода революционным штабом:

– У тебя паспорт не засвечен?

– Что это значит?

– Ну, в полицию тебя с ним не таскали?

– Нет, а что?

– Нам срочно нужен «чистый» паспорт. Через границу требуется переправить одного парня, примерно твоих лет – с докладом к Ленину направляем. Ты и без паспорта обойдешься – все равно эти паспорта не нужны будут, когда мы власть заберем.

Паспорт я отдал, а 26 апреля – новое поручение: необходимо к границе в сторону Хачмаса направить несколько человек.

Нужно было прервать всю телеграфную и телефонную связь.

Тевосян подробно объяснил задание, которое возлагалось на партийную ячейку телефонной стапции, и назвал лицо, у кого я получу более подробные инструкции.

Для выполнения этого задания мне нужно было ехать в сторону граиицы, а чтобы купить билет, необходим паспорт.

– Ну, паспорт мы тебе достанем – отберем у кого-нибудь из комсомольцев, – сказал мне, смеясь, Тевосян. – А твой паспорт теперь в Кремле. Попадешь ли ты когда-нибудь сам туда, еще не известно, а твой паспорт уже там.

Вспомипая насыщенные событиями апрельские дни 1920 года, когда партийная организация интенсивно готовилась к захвату власти, мне трудно теперь представить, что одним из активных организаторов подпольной работы в это время был худенький паренек с копной густых черных волос и большими серьезными, всегда наполненными заботой глазами. Его звали тогда Ваня или Вано.

Тевосяну в то время было всего восемнадцать лет.

Опубликовано 10.07.2023 в 08:32
anticopiright
. - , . , . , , .
© 2011-2024, Memuarist.com
Idea by Nick Gripishin (rus)
Юридическая информация
Условия размещения рекламы
Поделиться: