9 - 11 сентября.
Одесса. Мать (Евгения Марковна Поповская). Очень маленькая белоснежно седая старуха с оливковым лицом. Недобрый подозрительный взгляд, громкий каркающий голос. С утра она натягивает синие шерстяные рейтузы на свои кривые ноги с опухшими изуродованными коленями и делает зарядку под навесом своего домика. Спит она мало и плохо. Жалуется на десятки болезней. Но при всем том дни и ночи остервенело работает: вылизывает и без того невыносимо чистые комнатки дома, варит и печет в двух кухнях (в доме и на дворе), возится с растениями в саду, на огороде. Кроме того, она много лет работает над рукописью «Сады и парки Одессы», которую снабдила чуть ли не сотней цветных фотографий. Малейший непорядок в доме, в саду, в кухне ее раздражает. Раздражение срывает она на своем муже. Хотя Лёне 67, а ей 77, она шпыняет его как мальчика по поводу любой мелочи: не так сказал, не туда положил, куда девался. Муж терпеливо сносит ее окрики и понукания. Это продолжается вот уже 45 лет. Его слабость — фотография и он время от времени запирается со своими увеличителями и кюветами в ванной, которая служит ему лабораторией. Заметив его отсутствие, она тотчас начинает требовать, чтобы он отпер и занялся мойкой посуды или ложился спать. «Он всегда все делает, что я ему говорю, — объясняет она, — но когда в дом приходят посторонние, он встает на дыбы». Очевидно, из-за этого в домике их никогда почти ни кого не бывает.
Есть, однако, сфера, где мать теряет свою сухость и безразличие: она очень любит растения, готова часами показывать в парках редкие деревья, восхищается их окраской, листьями, корой. О растениях она говорит даже с большим интересом, чем о своих болезнях. Любовь к зеленым насаждениям компенсирует в ее сердце какой бы то ни был интерес к людям.
Мать всегда в деятельности, в работе, у нее нет ни минуты покоя, ни минуты отдыха. В своем садике, в своем домике она навела ослепительный порядок и, тем не менее, все время охает, что все запущено, все заброшено. Она очень любит демонстрировать окружающим свое трудолюбие, свои таланты, свою правоту во всем. Почти каждую фразу, обращенную ко мне, она начинает словами: «Вот ты говоришь…» или «Ты, конечно, думаешь, что….». Вслед за тем выясняется, что говорю я вздор, а думаю — чепуху. Все эти дни мы сдерживаем нашу взаимную антипатию и раздражение, но они прорываются в неприятных воспоминаниях, намеках, затаенных обидах, относящихся к прошлым годам и десятилетиям. На вокзале, перед самым отходом поезда, она дает мне два последних назидания. Во-первых, я должен научиться считать деньги. Из-за того, что я не умел этого делать, я прожил жизнь неверно, ничего не нажил. А, во-вторых, мне надо перестать болтать. Там (она указывает пальцем на Запад), там тоже есть учреждения, которые пресекают и карают.
Мой отъезд так и не выбил из ее сухих, возбужденно блестящих, нетерпеливых глаз ни одной слезинки. Мы расстались с ней, как и встретились: во всеоружии собственной правды, собственной непререкаемой правоты. Чувства — сыновьи и материнские — не затеняют ясную картину: мы враги. И останемся такими до своей смерти. Нам обоим от этого горько и больно, но тут уж ничего не поделаешь…
Свободное копирование
