16 декабря.
Разбирая старые бумаги, нашел несколько листков, которые следует сохранить. Выписка из «Русского вестника» 1860, №9, статья «Наталья Федоровна Луконина» (1699-1763).
«Не удивляйтесь, — писала леди Рондо в 1733 году своей приятельнице в Англию, — что здесь за вину родителей наказывают и невинных детей. Это обычай в России: вся фамилия опального подвергается немилости, имения их отбираются, знакомые и родные отрекаются от несчастных, и с минутой их ареста, они уже умерли для общества, об них никто и никогда не вспомнит, иначе это будет преступление!» (Комарово, 20.11.67 г, 12 ночи — прим. М.П.)
Только что из комнаты ушел Аркадий Стругацкий. Он очень большой, широкий и высокий. На нем толстый свитер и грубые спортивные ботинки. Он очень добрый умный и милый человек. «Терпимость — вот высшая добродетель», — шутя сказал он
Я допытывался, как они с братом пишут книги. Он мне однажды объяснял, что пишут они вместе каждую строку. Теперь я стал снова выспрашивать, как это происходит. Он сказал: «Сначала у нас возникает идея. Ну, например, что было бы, если бы интеллигенция обрела полную свободу, в какой мрак ввергли бы нас технократы (добавил: именно на эту тему мы не писали). Когда есть абстрактная тема, вместе думаем о том, какие конкретные образы, в каких соотношениях между собой могут наилучшим образом осветить, раскрыть нашу идею. А потом работаем…»
Я опять: но как же вы объясняетесь? Ведь между вами должно происходить то самое действие, что происходит в моем мозгу, когда я сижу один на один с чистым листом бумаги. Вы должны передать друг другу, обнажить друг перед другом внутренний мыслительный свой процесс. Донести полумысль, полуидею, полуфабрикат чувства.
Он: так и происходит. Мы с Борисом очень (он делает ладонью жест от своего лба вперед, как бы ко лбу брата)… Мы понимаем друг друга с полуслова.… Нет, не то. Ну, одним словом, это сплошной срам, что происходит у нас. Никто при этом не должен находиться рядом. Ни отец, ни мать, ни тем более жены. Это обмен какими-то голыми зародышами мысли, какими-то несформировавшимися организмами нашего мозга. Химерами, если хотите. Если кто-то входит в это время в комнату, все сразу исчезает.
— Что исчезает?
— А вот это понимание с полумысли. Даже если вдруг я сам задумаюсь, как это мы рождаем вместе наши строки, сразу пропадает у меня способность, настрой понимать брата и умение передать ему мою мысль.
И он снова повторяет: «Срам какой — наша работа…»
Он прав: мы стыдимся обнажать не только наше тело, но и мысли. А ведь они с братом должны очень внутренно раздеваться друг перед другом. В их книгах есть и любовные, и философские ситуации, излагая которые они должны признаться друг другу в самых заветных симпатиях, антипатиях, слабостях, страстях. Когда пишешь один, признаешься в этом только себе, можешь написать и не только то, что действительно думаешь. А вдвоем… Срам какой…
Переделкино 19.01.63.
Пили чай в комнате Александры Яковлевны Бруштейн. А.Я. — очень древняя и одновременно очень душевно юная женщина. Человек доброты необыкновенной (это чувствуется и по ее книгами — «Дорога уходит вдаль» и др.). Говорили о Солженицыне («Один день…»). Ее царапнул образ Цезаря Марковича. Два раза рисковал для него Иван Денисович и в благодарность получил два кусочка колбасы и две печенюжки.
Раскин говорит: «М. Шолохов первое что спросил о Солженицыне — какой национальности автор». Шолохова тоже эта сцена затронула. Очевидно, показалось, что Цезарь слишком добрым показан. Два ломтика колбасы представились Шолохову целым богатством.
Александр Яковлевна рассказывала про ученого-историка Альшица Дем. Натановича (его пьеса «…опаснее врага» недавно появилась в театрах [Альшиц Даниил Натанович (1919-2012) — советский и российский историк, прозаик и драматург, участник Великой Отечественной войны, арестован в 1949 году управлением МГБ по Ленинградской области по обвинению в антисоветской агитации, осужден на 10 лет ИТЛ, освобожден и реабилитирован в 1955 году]. Альшица посадили в 1949-м после того, как он открыл правку «Ивана Грозного» на царской биографии. Очевидно, увидели аналогию. Альшиц рассказывал Александре Яковлевне историю группы евреев в лагере. Один еврей молился. Над ним беззлобно посмеивались. Подходили к нему молиться и другие евреи. Русский парень отгородил молящихся барьерчиком — сделал «синагогу». Потом приехали бендеровцы. Заговорили о предстоящем погроме. Когда в газете 13 января 1952 года появилось сообщение о врачах-отравителях, в барак пришли пятеро: старший бердеровец и четверо телохранителей. «Газету читали? — спросил бендеровец у испуганных стариков-евреев, — Если бы все это было правдой, то сегодняшний день стал бы днем вечной дружбы между украинцами и евреями. Но это — липа. Брататься не станем, но и погрома не будет». С тем и ушли.
Ал-ра Як. рассказала о Каплере, которого перебрасывали в другой лагерь. Он написал пять записок домой и выбросил их из вагона. Из пяти попавших в лужу, унесенных ветром в степь и под ноги группе чекистов дошло …. Пять.
Свободное копирование
