По окончании моего лечения я поехал в Виши навестить моего большого друга, жену поэта, Екатерину Алексеевну Бальмонт, у которой очень хорошо отдохнул и нравственно, и физически. Виши мне очень понравилось и поразило меня своей дешевизной после Наухгейма; я отдохнул там и от чересчур большой немецкой аккуратности, которая под конец меня утомила не меньше самого лечения.
Из Виши я проехал через Женеву на Бувер, Бригг, где переночевал, чтобы на лошадях совершить путь в Гешенен через перевал. Путь по Ронской долине по своей красоте был прямо фееричен. Особенное впечатление на меня произвел Ронский ледник. Я первый раз в жизни был в таком леднике; когда я вошел в грот и в галерею из сплошного льда, такого красивого, прозрачно-голубого, то мне показалось, что я нахожусь в каком-то фантастическом мире. К сожалению, не весь путь был удачен, местами стоял такой густой туман, что, кроме спины кучера, я вокруг себя ничего не видел; особенно сильный туман был, когда я проезжал через Чертов мост. Это было особенно досадно, так как место это по историческим воспоминаниям меня более всего интересовало. Я все-таки слез на мосту и прошел к памятнику — барельефу, сооруженному в скале Военно-историческим обществом в память перехода Альп русскими войсками во главе со знаменитым Суворовым. Памятник я мог разглядеть, но вокруг стоял непроницаемый туман.
Из Гешенена я проехал, уже по железной дороге, на Цюрих, Мюнхен, Вену, где остановился на сутки. Здесь у меня произошла необычная встреча. Переходя площадь Св. Стефана, я вдруг увидал какого-то человека, выходившего из церкви, небольшого роста, в сером пиджаке, в высоких сапогах, с котомкой в руках и с жестяным чайником на веревочке. Я сейчас же узнал в нем русского и окликнул его — он страшно обрадовался, в свою очередь, сказал мне: "Ох, вы по-русски говорите, какое счастье, а то вот я все ищу магазин Перлова и не могу найти". — "Зачем тебе магазин Пер-лова?"— спросил я. "Да вот я еду в Ниццу, не знаю, как дальше ехать, а мне один пассажир сказал в поезде: доедешь до Вены, найди там магазин Перлова, там говорят по-русски, и тебе все объяснят; вот я и хожу все утро, и все спрашиваю — Перлов, Перлов, а меня никто не понимает".
Оказался он крестьянином Харьковской губернии, Лебединского уезда, села Верховлянка Ефимом Пузыней; он рассказал, что рядом с их селом имелась барская земля, несколько десятков десятин, которые владелица отдавала в аренду; срок кончался, он захотел ее взять в аренду и написал владелице в Ниццу, а та — очевидно, самодурка — написала ему: "Приезжай ко мне в Ниццу — тогда и переговорим". Вот, он взял триста рублей и поехал.
Меня это очень заинтересовало, и я взял его к себе в гостиницу, расспросил подробности и повел его в контору спальных вагонов, чтобы взять ему билет. Я посоветовал ему взять спальное место, чтобы проехать без пересадки до Ниццы, и обещался посадить его в вагон — поезд отходил вечером. Когда я вел переговоры с барышней, продававшей билеты, он уселся на диван, а когда я ему сказал, что надо заплатить 110 крон, то он преспокойно, не обращая внимания на публику, стал снимать сапог, затем — разворачивать сомнительной чистоты портянку и, обнажив ногу, поднял ее, показывая мне: "А ведь хорошо я деньги прячу, по крайней мере не украдут". У него на икре ноги были привязаны три сторублевые бумажки. Все смотрели на эту сцену с удивлением и некоторой брезгливостью, а я с трудом сдерживался, чтобы не расхохотаться. Он мне передал 100-рублевую бумажку, которую я передал барышне за билеты. Она без большого удовольствия взяла бумажку двумя пальцами. Он так же спокойно завернул ногу в портянку, одел сапог, и мы вышли из конторы. В тот же вечер я отвез его на вокзал и, усадив его в вагон, объяснил ему все, что ожидало его в дороге.
Приблизительно через полгода я получил от него письмо из деревни. В этом письме он извещал меня, что очень удачно устроил свое дело в Ницце, заключил договор и переехал в новый дом, отслужив молебен за мое здоровье, так как не встреться он со мной, "то умереть бы ему на Венских полях". Потом он всегда присылал мне поздравительные письма к Пасхе и Новому году, а когда я был назначен в Петербург, то он приехал и преподнес мне хлеб-соль с чудной художественной солонкой.
Свободное копирование
