1909 год - 16

24 февраля мне пришлось вновь обратить внимание полиции на неуместность подготовки мне встреч при моих поездках по губернии. Я издал следующий приказ:

"Приказом от 7 ноября 1907 г. за No 105 я поставил на вид бывшему дмитровскому исправнику бестактные действия пристава, старавшегося подготовить мне встречу местного населения. К сожалению, истекший год убедил меня в том, что случай этот не единичный и что некоторые чины полиции и ныне при поездках моих по губернии прилагают усилия к устройству мне торжественных встреч с приветственными кликами. Мне крайне грустно говорить даже о возможности столь недостойного угодничества и непростительной бестактности. Предупреждаю всех чинов полиции, что подобный образ действия я буду рассматривать впредь как доказательство полной непригодности виновного лица к полицейской службе. Господам уездным исправникам предлагаю принять все меры к тому, чтобы в подведомственных им чинах до низших должностей включительно, вкоренилось твердое убеждение, что случаи отмеченного мною угодничества роняют достоинство должностных лиц и колеблют авторитет высшей власти, внушая населению ложную мысль, что начальник губернии может придавать цену приветствиям, искусственно подготовленным подчиненной ему полицией".

Свирепствовавший в г. Москве и губернии сыпной тиф не миновал и Бутырскую тюрьму, среди арестантов коей заболевания увеличивались с каждым днем. Этому способствовали, главным образом, пересыльные арестанты, которые все обязательно проходили через Бутырскую тюрьму. Принимаемыми энергичными мерами удавалось несколько ослабить заболеваемость, но потом вдруг вновь эпидемия усиливалась. К началу марта тюремная больница была переполнена тифозными больными, причем сыпняк принял весьма острозаразную форму, почти весь персонал, врачи, фельдшера, сиделки, санитары — все переболели. Получая такие тревожные сведения о положении больницы, почти лишенной своего персонала, я отправился лично, чтобы обсудить создавшееся положение.

Приехав в тюремную больницу, я застал там потрясающую картину: войдя в один из заразных бараков, я увидел в большой палате, предназначавшейся на 40 больных, — по крайней мере до 200 больных, большая часть которых находилась в бредовом состоянии. Между койками прохода не было, они стояли в ряд одна возле другой, что, конечно, очень затрудняло уход. Многие были привязаны к кроватям, так как персонала было так мало, что не было никакой возможности иначе предотвратить могущие случиться несчастья, когда больные в бреду вскакивали с постелей, накидывались на других больных или бросались табуретками, посудой и т. д. А бредовые явления у арестантов каторжного разряда — убийц и других подобных преступников — были всегда весьма буйного характера. Такого рода картина и стоявший стон в палате от бреда больных представляли собой какой-то кошмар. Я долго не мог отделаться от этого впечатления. И что всего удивительнее, смертность, несмотря на такие ужасные условия, была минимальная, не достигала нормального процента.

Посетив и заболевших лиц персонала, я уехал из больницы и по приезде домой переговорил по телефону с начальником Главного тюремного управления, который мне обещал на другой же день перевести дополнительный кредит на наем дополнительного персонала для ухода за больными.

Находясь под этим кошмарным впечатлением моего посещения больницы, в то время, когда я сидел у себя в кабинете и занимался, ко мне вошел чиновник особых поручений и говорит, что какая-то г-жа Кожушко просит ее принять. Я попросил ее войти. Ко мне вошла красивая, нарядная молоденькая женщина, оказалась она бывшей сестрой милосердия одного из госпитальных судов, входивших в состав эскадры адмирала Рожественского и принимавших участие в несчастном Цусимском бою. Она просила у меня места, хоть какого-нибудь, так как не имеет никаких средств. Подумав, я сказал ей, что мест вакантных у меня нет, но я могу ей предложить только одно место, место сестры милосердия в тюремной больнице в тифозный заразный барак, при этом я не скрыл от нее, что работа там тяжелая, адская и зараза почти неизбежна. Она посмотрела на меня удивленными глазами — не ожидала такого предложения, но согласилась. Я тут же написал несколько слов главному врачу, и на другой же день она вступила на работу. Меня сильно мучила совесть, что я такую молоденькую красивую барышню послал на такую кошмарную работу, и я справлялся о ней по телефону. Она оказалась прекрасной сестрой, весьма добросовестной, не гнушалась никакой грязной работой, доктора были очень довольны. Прошло недели три, и я узнаю от главного врача, что Кожушко заболела. Мне это было крайне неприятно, и я поехал в больницу, чтобы ее навестить, уверенный, что она заболела сыпняком. К счастью, выяснилось, что заболела она от чрезмерного переутомления, у ней оказались легкие не в порядке, и доктора нашли невозможным для нее продолжать такую тяжелую работу. К тому же и тиф стал заметно уменьшаться. Она уехала из Москвы и была потом учительницей в гимназии.