Я не стану настаивать на абсолютной «безгрешности» МХАТ 2‑го. Поиски репертуара, работа с авторами, — возможно, все это происходило не так активно, не так результативно, как в других театрах. И хотя одни пьесы тех лет не всегда могли удовлетворить идейные и художественные требования театра, а другие заинтересовывали, но, опередив время, остались непонятыми и вызывали на себя критический огонь («разносу», например, подвергся Художественный театр за постановку «бульварной, убогой, лживой» пьесы Михаила Булгакова «Мольер»), — не снимаю с театра и его руководства ответственности за то, {368} что на протяжении нескольких сезонов «Чудак» оставался вершиной, до которой не поднялся больше ни один спектакль. Правда, Берсеневу было трудно: он впервые руководил театром, он только формировался как режиссер, оставаясь при этом ведущим артистом труппы, — при такой разнообразной загруженности практически невозможно было все охватить, осмыслить, поспеть. Но правда и то, что к моменту закрытия положение в театре изменилось.
Берсенев, проявив недюжинный административный талант, овладел искусством управления театральным коллективом, более уверенно почувствовал себя в режиссуре. И более пристально, чем когда-либо, думал о репертуаре. Театр заключил договоры и ждал пьес от Олеши, Славина, Павленко, Финна. Берсенев вел переговоры с Ромашовым, Глобой, Катаевым, Эрдманом, Шишковым, пригласил к возобновлению сотрудничества Бабеля и Файко. (Я уже не говорю о привлеченных в разное время к работе театра молодых и неизвестных, а потом знаменитых художниках, композиторах, хореографах, чье участие в спектаклях если не гарантировало успех, то, во всяком случае, очень ему способствовало. Сейчас все знают имена Рындина, Шестакова, Крюкова, Кабалевского, Свешникова, Тэриана, Власова, Мессерера, а тогда их угадывала художественная интуиция Берсенева.) В работе была «Васса Железнова», премьера которой в постановке Бирман состоялась осенью того же тридцать шестого года, но уже на сцене Театра имени МОСПС. Этот спектакль — второмхатовский, в каком бы помещении он ни состоялся, — имел широкий резонанс и оставался в репертуаре долго, перенесенный потом на сцену Театра имени Ленинского комсомола.
Почти одновременно Берсенев выпустил пьесу Афиногенова «Салют, Испания!». Бесспорно уступая горьковской драматургии по художественному уровню, эта пьеса была исключительно актуальной, когда вся страна волновалась за исход героической борьбы испанского народа. А спектакль, горячий, искренний и такой своевременный, вызвал восторженную бурю. Замечу, что пьесой увлекся лично Берсенев (Театр имени МОСПС поначалу сомневался в ней), — именно ему доверился Афиногенов.
Такие две премьеры, став доказательством верного направления дальнейшего пути, могли бы круто изменить отношение к МХАТ 2‑му. Значит, требовалось только время, причем совсем недолгое, — ведь мы уже переступили важный порог, который при желании можно было {369} разглядеть. И сдается мне, что такая нетерпимость к МХАТ 2‑му, необходимость его ликвидации вызывались тогда не столько заблуждениями, провинностями и репертуаром театра, сколько мрачной легендой о чем-то пугающем «братстве», «монашеском ордене», «проповеднической миссии», «иноческих обетах» и «сектантском уклоне». Никем не опровергнутая, она и поныне сопровождает полузабытый МХАТ 2‑й.
Прошло полвека. И вот в статье интересного критика Александра Свободина о студенческом спектакле читаю: «Третьекурсники играли верно. Все без исключения… Это был ансамбль, являвший собой не профессиональную натренированность, но душевное братство». А потом — в умной, искренней книге прекрасного артиста Ивана Ивановича Соловьева: «Мне все время казалось, — пишет он о первой встрече с Хмелевым, — что это не беседа руководителя с новичками, а посвящение в какой-то рыцарский орден. Здесь требуется отречение от себя, от всего мелкого, мещанского, и предстоит служение какой-то великой идее, какому-то новому богу — Искусству». И там же, уже о спектакле: «Больше всего на меня подействовало не режиссерское решение спектакля, не актерские удачи… а дух боевого братства и единодушия, который шел со сцены». Бог ты мой, будто про нас написано, только не в хулу, а в похвалу. Так может быть, не сводя счеты ни с противниками МХАТ 2‑го, ни с самой историей — ее не повернуть, — взглянуть на прошлое «сегодняшними, свежими очами»?
И весь мой сумбурный, ненаучный монолог, который многим справедливо покажется запоздалым всплеском эмоций старой актрисы, сводится к одной, но безмерно важной для меня мысли, продиктованной любовью к театру моей молодости, болью за разрушенное «братство» и опытом долгой жизни в искусстве: МХАТ 2‑й был театр замечательно талантливый, верный реалистической школе, честный в беспокойных поисках, имевший основание гордиться воспитанной в стенах Художественного театра интеллигентной, творчески спаянной труппой и несколькими, среди всяких прочих, незабываемыми спектаклями. Он был достоин лучшей судьбы тогда и заслуживает доброй памяти теперь. И если хоть немногие читатели поверят мне — проникнутся благожелательным интересом к МХАТ 2‑му, — я буду удовлетворена. Остальных пусть убедит серьезное, объективное исследование, на появление которого я все еще уповаю.
Свободное копирование
