Страсбург, 1 сентября
Самый упрямый реалист все же вынужден, передавая природу, прибегать к известным условностям композиции или манеры. Если говорить о композиции, то он не может просто взять отдельный кусочек или даже набор кусочков, чтобы сделать из этого картину. Надо хорошо раскрыть в ней идею, дабы восприятие зрителя не скользило поверх неизбежно ограниченного целого; без этого не было бы искусства. Когда фотограф снимает какой-либо вид, вы всегда видите лишь одну часть, вырезанную из целого; край картины тут столь же интересен, как центральная часть; вы можете лишь вообразить себе весь ансамбль,— видите же вы только кусок, который как будто выбран случайно. Второстепенное здесь притязает на такое же внимание, как и главное; чаще всего это второстепенное прежде всего бросается в глаза и оскорбляет их. Требуется больше снисхождения к несовершенству воспроизведения в фотографическом снимке, нежели к созданию творческого воображения. Фотографии, которые производят наибольшее впечатление, — это те, в которых в силу несовершенства способа точной передачи оставлены известные пробелы, места отдыха для глаза, которые позволяют ему сосредоточить внимание лишь на небольшом числе предметов. Если бы глаз обладал силой увеличительного стекла, фотография была бы невыносима: мы замечали бы все листья на дереве, все черепицы на крыше, а на черепицах весь мох, всех насекомых и т.д. А что сказать о неприятных видах, какие порождает реальная перспектива, — менее неприятны они, пожалуй, в пейзаже, где части, выступающие вперед, могут быть увеличены, даже сверх меры, не оскорбляя зрения так, как это получается с человеческими фигурами! Самый упрямый реалист должен исправлять в картине эту негибкость перспективы, искажающую вид предметов именно в силу своей точности.
Даже перед лицом самой природы картину создает лишь наше воображение: мы не видим ни стеблей травы в пейзаже, ни морщинок кожи на прекрасном лице. Наш глаз, со своим счастливым бессилием охватить бесконечность деталей, задерживает наш ум лишь на том, что заслуживает внимания; а ум, со своей стороны, выполняет по нашему заказу особую работу — он отмечает далеко не все то, что ему показывает глаз; он связывает с другими, ранее полученными впечатлениями то, что испытывает сейчас, и его удовлетворение стоит в зависимости от его нынешнего расположения духа. Это до такой степени верно, что один и тот же вид производит совершенно разный эффект, когда смотрят на него с различных точек зрения.
Слабую сторону современной литературы составляет как раз эта претензия передавать все; ансамбль исчезает, тонет в деталях, и следствием этого является скука. В некоторых романах, например у Купера, надо прочесть целый том разговоров и описаний, чтобы обнаружить один интересный кусок; этот же недостаток до крайности вредит произведениям Вальтер-Скотта и очень затрудняет их чтение; ум наш томительно бродит среди этой монотонности и пустоты, в которой автор словно наслаждается разговором с самим собой. Счастье живописи состоит в том, что она требует всего лишь одного взгляда, чтобы привлечь к себе и завладеть вниманием.
Свободное копирование
