Эжен Делакруа. Дневник - 633

4 августа

После Совета — в министерстве просвещения по делу г. Ферре; завтракал на площади у ратуши; прочел в Эндепандан статью о переводе дантовского Ада, сделанном неким господином Ратисбонном. Впервые один из наших современников осмеливается высказать свой взгляд на этого прославленного варвара. Он утверждает, что эта поэма, в сущности, не является поэмой, так как она не представляет собой того, что Аристотель определял как единство, то есть не имеет начала, середины и конца; что она с одинаковым основанием могла бы состоять из десяти, двадцати или тридцати стихов; что она является рядом эпизодов, едва связанных между собой, порой поражающих нас дикими описаниями мучений, часто скорее причудливыми, чем устрашающими, без того, чтобы ужас, вызванный в нас этими эпизодами, различался по степеням и все разнообразие этих бесконечных мук и наказаний соответствовало бы грехам осужденных. Но статья ни слова не говорит о том, что переводчик неестественностью своего языка еще больше портит то, что уже казалось странным в этих взлетах фантазии. Статья, правда, критикует некоторую утрировку выражений, но полностью, однако, одобряет эту, если можно так выразиться, систему дословного перевода, ни на шаг не отступающего от автора и точно передающего терцину за терциной и стих за стихом.

Понятно, что при этой глупой претензии автор превращается в нечто донельзя нелепое! Как можно перевести на наш язык, по своему духу и по оборотам отмеченный печатью современности, автора прошлого, не вполне доступного и для его соотечественников, с устарелым темным слогом, не всегда попятным даже ему самому. Считаю, что если его переводят, и не вполне его понимая, как это делает большая часть его переводчиков, но сохраняют при этом человеческое наречие и язык, понятный людям, к которым он обращен, то уже и это задача нелегкая; но стремиться проникнуть в дух чужого языка, излагая при этом идеи совершенно отличной от нас эпохи,— это почти не выполнимое дело, за которое, по-моему, не имеет смысла браться. Г-н Ратисбонн уродует французский язык и дерет нам ухо, но при этом не передает ни ума, ни гармонии, а следовательно, и истинного духа своего поэта. Это также относится к Виардо и ко всем тем, кто, переводя Сервантеса, делает французский язык испанским, а при переводе Шекспира — английским.