Эжен Делакруа. Дневник - 629

29 июля

О портрете. О роли пейзажа в сюжетной живописи. О пренебрежении современных художников к этому средству привлекать внимание к картине. О неумении почти всех больших мастеров придать пейзажу то значение, какое он может иметь.

Рубенс, например, очень хорошо писавший пейзажи, нисколько не заботился о том, чтобы привести их в такое соотношение с фигурами, которое бы еще сильнее подчеркивало их значимость, — я говорю о воздействии на наше сознание, так как для глаза его фоны в большинстве случаев рассчитаны на то, чтобы при помощи контраста подчеркнуть колорит его фигур. Пейзажи же Тициана, Рембрандта и Пуссена, в общем, находятся в гармонии с их фигурами. У Рембрандта — и в этом именно и заключается его совершенство — фон и фигуры даже образуют единое целое: тут все одинаково вызывает интерес; вы ничего не выделяете, как при созерцании прекрасного вида природы, где все в равной мере вызывает восхищение. У Ватто деревья сделаны по трафарету — это всегда одни и те же деревья, больше напоминающие театральную декорацию, чем деревья в лесу. Картина Ватто рядом с картиной Рейсдаля или Остаде очень много теряет. Искусственность бросается в глаза. Нас быстро утомляют ее условности и, наоборот, мы не можем оторваться от фламандцев.

Большинство мастеров усвоило привычку, которой по-рабски подражали школы их последователей, — чрезмерно сгущать темноту фонов в портретах: таким путем они рассчитывали придать больше интереса самим головам. Но подобная чернота фонов наряду с ярко освещенными лицами, какие мы видим у них, лишает эти портреты той простоты, которая должна быть их главным достоинством. Она ставит предметы, которые желательно выделить, в совершенно необычные условия. И действительно, разве естественно, что освещенное лицо выделяется на очень темном, то есть неосвещенном, фоне? Разве, логически рассуждая, свет, падающий на лицо, не должен падать также и на стену или на обои, на которых оно выделяется? Если даже предположить, что лицо случайно выделяется на какой-нибудь очень темной драпировке (что бывает весьма редко); или же, что лицо находится перед входом в какую-нибудь пещеру или погреб, совершенно лишенный света (случай еще более редкий), — то и тогда подобный прием представляется искусственным.

Что составляет самое сильное очарование портрета? Его простота. Я не отношу к числу портретов те из них, где стараются идеализировать черты какого-нибудь знаменитого человека, которого художник никогда и не видывал и поэтому воспроизвел их с сохранившихся изображений; в подобных случаях художник имеет право добавлять и изобретать. Подлинные же портреты — это те, которые пишутся с современников: их приятно видеть на полотне такими, какими мы их встречаем в жизни, даже если это знаменитости. Именно по отношению к последним совершенная правдивость портрета представляется еще более привлекательной. Когда они далеко от нас, их образ разрастается в воображении в соответствии с достоинствами; когда этот образ запечатлен и находится у нас перед глазами, мы находим бесконечное очарование в сравнении действительности с тем, что рисовало нам воображение. Мы любим находить в герое человека или даже увидеть человека вместо героя.

Чрезмерная темнота фона хорошо, если хотите, выделяет ярко освещенное лицо; но это яркое освещение часто становится крайне грубым, одним словом, — перед нами скорее необычный эффект, чем предмет в его естественном состоянии. Подобные лица, так резко выделяющиеся, скорее напоминают видения или призраки, чем живых людей. Это впечатление зависит еще и от того, что сами по себе краски темнеют от времени. Темные краски становятся еще темнее по отношению к светлым, которые лучше сохраняются, особенно если картины часто промывались и снова покрывались лаком. Лак пристает к темным местам и не легко отходит, отчего потемнение еще усиливается; таким образом, фон, который в свеженаписанной работе был умеренно темным, делается со временем совершенно темным. Копируя Тицианов и Рембрандтов, мы думаем, что передаем свет и тени в том соотношении, в каком они были выдержаны самим мастером; на самом же деле мы с благоговением воспроизводим работу, или, лучше сказать, разрушения, причиненные временем. Эти великие люди были бы сильно огорчены и изумлены, видя подобные закопченные корки вместо того, что было ими написано. Фон в Снятии со креста Рубенса, который должен был изображать действительно очень темное небо, но такое, каким его представлял себе художник, сделался до такой степени черным, что на нем невозможно различить ни единой детали.

Иногда удивляются, что ничего не осталось от античной живописи; надо еще удивляться, что уцелели кое-какие ее следы в виде третьесортной мазни, покрывающей стены Геркуланума; эта роспись все же была в лучших условиях в смысле сохранности, поскольку она была написана на стенах и не подвергалась случайностям, каким подвергаются картины, писанные на холсте или на доске и в силу этой своей, если можно так выразиться, подвижности подверженные множеству случайностей. Мы меньше бы удивлялись исчезновению античной живописи, если бы подумали о том, что большинство картин, написанных в эпоху Ренессанса, то есть сравнительно недавно, стало неузнаваемым и что большое число их уже погибло от тысячи различных причин.

Эти причины все множатся из-за роста жульничества всех видов, фальсифицирующего вещества, входящие в состав красок, масла и лака, из-за развития промышленности, заменяющей в холсте хлопок пенькой, выдержанное дерево, которое употреблялось ранее для живописи, скверной доской и т.д. Неумелые реставрации довершают это дело разрушения. Иные воображают, что очень много сделали для картин тем, что реставрировали их; они думают, что живопись все равно что дом, который после ремонта всегда остается домом, как и все, что относится к нашему обиходу и что разрушается временем, еще поддерживается нашей изобретательностью на некоторое время при помощи штопок и поправок всякими способами. Женщина в крайнем случае может при помощи туалета скрыть несколько морщин, чтобы вызвать иллюзию и показаться несколько моложе. Но с картинами дело обстоит иначе; каждая мнимая реставрация в тысячу раз страшнее любого ущерба, нанесенного временем. Вы получаете обратно не реставрированную картину, а совершенно другую картину, работу несчастного пачкуна, который подменил собой автора подлинной картины, исчезнувшей под его мазней.

Реставрации в скульптуре не встречают таких трудностей. О новой готике.