Эжен Делакруа. Дневник - 552

Вторник, 27 декабря

Работал мало, плохое самочувствие, которое еще ухудшилось после обеда.

Добрая Альберта прислала мне утром билет. Был у Итальянцев, хотя мне и трудно было решиться выйти, но это скорее помогло мне, чем повредило. Давали Лючию[1]. Недавно, слушая Лукрецию, я отдал должное Доницетти; я тогда раскаялся в своей строгости к нему. Сегодня все это, при моей ломоте и усталости, показалось мне очень шумным и малоинтересным. Ничего серьезного, никаких страстей, за исключением, может быть, знаменитого квинтета. В этой музыке все поглощено украшениями; всюду одни фестоны и завитки, — я называю это чувственной музыкой, созданной только для того, чтобы на мгновенье пощекотать наше ухо.

В фойе я встретил своего друга Шаль. Он начал говорить со мной с той медоточивой и в то же время грубоватой манерой, которая очень характерна для этой неискренней натуры; он унижал себя настолько, что даже явно было, что он не хочет, чтобы все это приняли всерьез. Я ответил ему, что о себе не следует говорить ни плохо, ни хорошо. И в самом деле, если говоришь о себе плохо, все верят тебе на слово; если же говоришь слишком много хорошего или хоть что-нибудь хорошее, то всех утомляешь. Тогда он бросил комплименты, и мы заговорили о театре, о драматическом искусстве, о Расине, о Шекспире. Он предпочитает последнего всем остальным, «но, — сказал он,— для меня это больше философ, чем художник. Шекспир не ищет единства, цельности типа, как другие художники, он берет характер; это есть нечто наблюденное им, и он изучает это, показывая его таким, каков он есть». Объяснение кажется мне правильным. Я спросил у него, не кажутся ли пьесы Шекспира своими бесконечными появлениями, уходами, всей этой сутолокой, сменой мест и действующих лиц утомительными даже для человека, способного оценить все богатство его языка. Он согласился с этим. Я встретился с Бертье с большим удовольствием и был несколько сконфужен тем, что так мало уделял ему внимания. Он выразил мне сожаление, что не видится со мной, но не позволил себе, ни малейшего упрека. Это действительно симпатичная и великодушная натура. Он пригласил меня побывать у него в деревне. Я его очень люблю.

Ушел, не дождавшись конца, очень усталый; ночью сильно вспотел и чувствовал себя совсем больным. Утром мне стало лучше.