Эжен Делакруа. Дневник - 487

Понедельник, 16 мая

Весь день провел в комнате, предаваясь приятной лени, записывая кое-что в эту книжку и читая Ревю британик, особенно тот эпизод с белой племянницей дяди Тома, когда американец Ионафан пересекает Африку на верблюде, чтобы отыскать свою арабскую любовницу в центре этого континента. С трудом оторвался от чтения, чтобы одеться и отправиться отобедать с г-жой Барбье и г-жой Паршап, г. и г-жой Беаль и г. Барбье, неожиданно появившимися перед самым обедом. Зато г-жа Вийо, которую ждали, не явилась. Обед вышел очень удачный, и мы запивали его вином Шамрозе, которое мне очень понравилось. Г-н Барбье был на выставке Салона и проявил передо мной свой буржуазный вкус во всем его блеске; он заметил только то, что было ему по сердцу, иначе говоря, запомнил очень мало выдающихся вещей. Портреты Дюбюфа он предпочитает всему; это имя вызвало у наших дам: взрыв восхищения. Мне было не слишком весело. Вернулся около десяти часов при чудном лунном свете и немного погулял по дороге, прежде чем пойти домой. Г-н Барбье поделился со мной своим проектом сделать что-нибудь, как он выразился, из сада, которого было достаточно для его отца. Некий великий планировщик садов должен ему возвести справа и слева от самого дома два больших холма и сделать только один спуск вниз, упразднив террасу, единственное место, где можно прогуливаться, не спускаясь и не подымаясь. Я попытался растолковать ему это преимущество, но бессмыслица возьмет верх, как нечто много более «фешенебельное». Жирарден[1] продолжает твердо верить в наступление всеобщего благоденствия, причем одним из средств, пользующихся особым его расположением, является механический способ обработки земли, примененный во всей Франции. Он думает серьезно помочь счастью людей, освобождая их от работы. Он делает вид, что сам верит тому, что все эти несчастные, вырывающие у земли свою пищу, несомненно, тяжким трудом, но и с чувством сознания своей энергии и хорошо направленной настойчивости, станут высоко нравственными, довольными собой людьми, когда эта земля, которая по крайней мере была их родиной, земля, на которой рождались их дети и где они хоронили своих отцов, станет не чем иным, как фабрикой продуктов, где будут работать огромные клещи машин, оставляющие большую часть своей продукции в нечистых и безбожных руках предпринимателей. Разве пар остановится перед кладбищами и церквами? И разве француз, который вернется на родину через несколько лет, не будет вынужден спрашивать, где его деревня и где Могилы отцов? Потому что деревни станут бесполезны, как и все остальное; крестьяне — это те, кто работает на земле, потому что необходимо жить там, где ваши заботы ежеминутно нужны. Придется строить города для этой массы, обделенной и безработной, которой нечего больше будет делать в полях. Придется строить для них огромные казармы, где все будут жить вперемежку. Что другое останется делать фламандцу, очутившемуся рядом с Марсельцем, или нормандцу с эльзасцем, как не справляться о погоде, беспокоясь не о том, есть ли урожай в его родной провинции, на дорогом ему клочке земли, и не о том, удастся ли с выгодой продать свои рожь, сено и виноград, но лишь о том, поднимаются ли их акции, вложенные в это общее безыменное владение? Они будут владеть бумагой вместо участка земли. Они пойдут проигрывать на биллиарде эти бумажки, ставя их против таких же бумажек неизвестных соседей, отличных от них и по нравам и по языку; когда же они разорятся, у них не будет даже послед-него утешения крестьянина, который, видя плоды или свою ниву, побитую градом, надеется помочь несчастью личным трудом и настойчивостью или, глядя на это поле, столько раз политое потом, найти в этом зрелище немного поддержки или надежды на лучшие времена!

О, жалкие филантропы! О, философы без сердца и без воображения! Вы думаете, что человек — ото машина, подобная вашим механизмам; вы отнимаете у него наиболее священные права под предлогом освобождения его от работ, кажущихся вам унизительными, но являющихся законом его существования, не только повелевающим ему самому находить средства для удовлетворения своих потребностей, но возвышающим его в собственных глазах, придающим почти священный смысл коротким мгновениям, отпущенным ему на земле..