Эжен Делакруа. Дневник - 472

Четверг, 28 апреля

Необходимо пожертвовать бесконечно многим, чтобы придать настоящую ценность картине, и мне кажется, что я так и делаю; однако я не выношу, когда художник показывает это. Существуют, однако, исключительно прекрасные вещи, которые построены на преувеличенных эффектах. Таковы произведения Рембрандта, а у нас Декана. Это преувеличение у них естественно и нисколько не коробит в их вещах. Я размышляю обо всем этом, глядя на мой портрет господина Брюйа. Рембрандт написал бы только голову, руки были бы едва намечены, так же как и одежда. Хотя я предпочитаю метод, который позволяет видеть все предметы соответственно их значению, хотя я преклоняюсь перед Рембрандтом, я все же чувствую, что оказался бы неуклюжим, если бы стал подражать этим эффектам. В данном отношении я ближе к итальянцам. Паоло Веронезе является примером nус plus ultra (предела) в смысле законченности всех частей, так же как Рубенс; может быть, даже в патетических сюжетах у него есть то преимущество перед великолепным Паоло, что он умеет при помощи известных преувеличений привлекать внимание к главному предмету и попытать силу выразительности. Но зато в этой манере есть нечто искусственное, и это дает себя чувствовать в той же мере или даже сильнее, чем жертвы, на которые идет Рембрандт, и чем тот сумрак, в какой он подчеркнуто погружает второстепенные части своих картин. Что касается меня, ни тот ни другой не удовлетворяют меня полностью. Я бы хотел, — и, кажется, это довольно часто встречается,— чтобы искусственность совсем не чувствовалась, и, вместе с тем, чтобы главное было бы в должной мере подчеркнуто, а это, повторяю, не может быть достигнуто иначе, как ценой жертв; однако, чтобы это отвечало моим желаниям, их следует делать гораздо более топко, чем в манере Рембрандта.

В настоящий момент я не могу отыскать в моей памяти среди великих художников бесспорный образец того совершенства, какого я требую. Пуссен никогда не искал его, да и вовсе не желает его. Его фигуры поставлены друг возле друга, как статуи. Может быть, это происходит вследствие привычки, которая, как говорят, у него была, заготовлять маленькие макеты картин, чтобы правильно накладывать тени. Если он и добивался этого преимущества, то все же, думается мне, он был тут в меньшем выигрыше, чем если бы он умел установить более тесную связь между своими фигурами, пусть даже с меньшей точностью в передаче эффекта. Паоло Веронезе бесконечно более гармоничен (я говорю здесь только об эффектах), но его внимание разбрасывается. Прежде всего, самая природа его композиции, которые часто представляют собой рассказы, эпизоды, требует в меньшей мере концентрации сюжета. Его эффекты в картинах, где число действующих лиц ограничено, имеют в себе что-то банальное и условное. Он распределяет освещение довольно однообразно, и в этом смысле у него, как и у Рубенса и у многих великих мастеров, можно заметить чрезмерное повторение некоторых привычных приемов. Несомненно, они были вынуждены прибегать к этому из-за большого количества получаемых ими заказов; они в гораздо большей степени, чем мы думаем, были ремесленниками и таковыми сами себя считали. Художники XV века расписывали седла, знамена, щиты, как витражисты. Эта последняя профессия сливалась с профессией художника, как теперь она сливается с профессией маляров.

Слава и честь двум великим французским мастерам — Пуссену и Лесюеру — за то, что они стремились, и притом с успехом, вырваться из этой банальности! С этой точки зрения они не только приближаются к простодушию примитивов Фландрии и Италии, у которых непосредственность выражения не испорчена никаким привычным приемом, но и открывают совершенно новый путь в будущее. Несмотря на то, что непосредственно вслед за ними возникли упадочные школы, в которых власть привычки, особенно той, которая всех их влекла в Италию учиться у современных им мастеров, не замедлила остановить эти порывы к изучению правды,— два этих великих мастера подготавливают пути для художественных школ нового времени, порвавших с условностью и искавших у самых истоков те эффекты воздействия, которые живопись может оказывать на наше воображение. Если даже эти пришедшие позднее школы и не шли со всей точностью по следам обоих великих людей, они по крайней мере находили у них страстный протест против школьных условностей и, следовательно, против дурного вкуса. Давид, Гро, Прюдон, как бы ни были велики различия в их художественной манере,— все они обращали взор к этим двум отцам французского искусства. Одним словом, они освятили своим примером независимость художника по отношению» к традициям, внушая ему наряду с уважением к тому, что в них есть полезного, также и мужество отдавать предпочтение, прежде всего своему собственному чувству.

Историки Пуссена — а число их очень велико — недостаточно оценили его как новатора редчайшей породы. Манера, в которой он воспитывался и против которой протестовал своими произведениями, распространялась на всю область искусств, и, несмотря на долгую жизнь Пуссена, ее влияние пережило этого великого человека. Упадочные школы в Италии идут рука об руку со школой Лебрена, Жувене и далее Ванлоо, а также и их последователей. Лесюер и Пуссен не смогли остановить этого потока. Когда Пуссен попал в Италию, он нашел там братьев Карраччи и их последователей превознесенными до небес и распределяющими патенты на славу. Образование художника считалось незаконченным без этого путешествия в Италию, которое вовсе не означало, что он будет там изучать подлинные образцы — античность или мастеров XVI века. Карраччи и их ученики захватили в свои руки всю славу и были ее раздатчиками, другими словами — они поощряли только то, что напоминало их самих, и со всем авторитетом, каким окружало их пристрастие времени, строили козни против всего, что пыталось выйти из установленной колеи. Доменикино[1], вышедший из этой самой школы, но увлеченный со всей искренностью своего гения поисками правдивости выражения и эффектов, становится предметом всеобщих преследований и ненависти. Дошло до того, что угрожали лишить его жизни, и завистливая ярость врагов заставила его скрываться и почти исчезнуть. Этот великий живописец соединял с подлинной скромностью, почти не отделимой от больших талантов, застенчивость характера, мягкого и меланхоличного; очень возможно, что этот всеобщий заговор против него, способствовал сокращению его жизни.

В самый разгар этой ожесточенной войны всех против одного человека, который не пытался защищаться даже с помощью своих произведений, Пуссен, никому еще не известный, чуждый всем этим интригам...

Эта независимость от всякой условности сильно сказывается у Пуссена в его пейзажах и т.д. Как пристальный и в то же время проникнутый поэзией изобразитель истории и движений человеческого сердца, Пуссен не имеет себе равных!..