Эжен Делакруа. Дневник - 470

Четверг, 21 апреля

На распродаже картин Декана... Многие из его картин апреля и эскизов произвели на меня глубокое впечатление и дали мне более высокое представление о его таланте, чем я имел о нем прежде. Рисунок, Христос в претории, Иов, маленький Чудесный улов, пейзажи и т.д. Когда берешься за перо, чтобы описать все эти столь выразительные вещи, в бессилии дать о них понятие при помощи слов, ясно чувствуешь ту границу, какая существует между отдельными видами искусств. Начинаешь испытывать некоторую досаду на самого себя за то, что не можешь передать воспоминания, сохраняющие в твоем уме всю живость даже после того, как несовершенно описал уже их словами. Впредь, следовательно, не стану заниматься этим, скажу только, что на этой выставке, так же как и вечером на концерте Дельсарта, я почувствовал в тысячный раз, что в искусстве, даже в высочайших из его произведений, следует удовлетворяться несколькими проблесками, возникающими в минуты вдохновения художника.

Иисус Лавин Декана мне не понравился с первого взгляда; когда я стал разглядывать его вблизи, он показался мне какой-то смутной мешаниной со слабыми и вымученными формами: на расстоянии же я понял, что составляет красоту этой картины: размещение групп и освещение достигают исключительного мастерства.

Вечером, слушая трио Моцарта для альта, фортепиано и кларнета, я был восхищен лишь несколькими отрывками, остальное показалось мне монотонным. Говоря, что произведения, подобные этому, могут доставить только несколько мгновений наслаждения, я вовсе не хочу утверждать, что в этом всегда виновато само произведение; в частности, относительно Моцарта, уверен, что вина лежит на мне. Прежде всего, некоторые формы устарели, повторяясь и искажаясь в произведениях более поздних музыкантов, а это первое условие, чтобы лишить произведение его свежести. Надо даже удивляться, что некоторые части сохранили свое очарование так долго (время летит быстро для мод в искусстве) и после такого количества плохой или хорошей музыки, воспроизводившей этот восхитительный образец. Есть еще одна причина, почему произведения Моцарта меньше поражают нас той резкой новизной, какую мы находим в Бетховене или Вебере: во-первых, эти последние принадлежат нашему времени, а во-вторых, они не обладают совершенством своего предшественника. Тут как раз сказывается тот самый эффект, о котором я говорил на предыдущей странице, а именно, относительно впечатления от эскиза в сравнении с законченной вещью или от руины какого-нибудь памятника или его зачатков в сравнении с памятником законченным. Моцарт превосходит всех завершенностью своей формы. Красоты, подобные красотам Расина, лишаются блеска в соседстве с произведениями дурного вкуса или с неудавшимися эффектами и все же, несмотря на явные несовершенства у обоих этих людей, они навсегда освещены поклонением человечества и стоят на высоте, которую очень редко можно достигнуть.

Вслед за этими произведениями, или, если хотите, рядом с ними, идут вещи, где действительно имеются значительные упущения или недостатки, которые их, может быть, и умаляют, однако вредят общему впечатлению лишь при сопоставлении с более или менее удавшимися частями. Вещи Рубенса полны этих небрежностей и наскоро сделанных мест: таково великолепное антверпенское Бичевание со странными фигурами палачей; кельнское Мученичество св. Петра, где повторяется та же несуразность, то есть прекрасная главная фигура, все остальные — негодные. Россини в известной мере также принадлежит к этой породе художников. После обаяния новизны, которая часто приводит к тому, что принимается все, что только создается художником, и после периода усталости и реакции, в продолжение которого замечали только его ошибки, наступает момент, когда время освещает его подлинные красоты и делает зрителя равнодушным к его недостаткам. Это и есть именно то, что я испытал в отношении Семирамиды.

Вчера, на балу в Тюильри, я говорил Редону по поводу женитьбы одного высокопоставленного лица, что главным недостатком французского характера, которому мы, может быть, более всего обязаны катастрофами и неудачами, столь частыми в нашей истории, является характерное для всех нас полное отсутствие чувства долга. Нет ни одного человека, который был бы точен в условленной встрече, который считал бы себя абсолютно связанным данным обещанием; отсюда та гибкость совести, какую мы наблюдаем во множестве случаев. Воображение переносит все обязательства в область того, что нам нравится или что возбуждает интерес. Наоборот, у английского народа, не в такой мере подчиненного импульсам, которые так ежеминутно увлекают нас, необходимость долга сознается всеми. Нельсон, в Трафальгарской битве, вместо того чтобы говорить своим матросам о славе и потомстве, просто сказал им в своем приказе: «Англия рассчитывает, что каждый исполнит свой долг».

Выйдя сегодня вечером в половине первого от Буалэ, я дошел до Итальянской оперы, отыскивая, где бы поесть мороженого, так как все кафе были уже закрыты. Наконец нашел его в кафе на бульваре у Пассаж д'Опера. Там встретил г. Шевандье, который пошел провожать меня. Он рассказал мне, что одной из странностей Декана была прежде всего его неспособность писать свои картины с модели; вторая же особенность, от которой зависела эта неспособность,— его крайняя робость в работе над натурой. Независимость воображения,- когда пишешь картину, должна быть полной. Живая модель рядом с тем, что вы создали и привели в гармонию с остальной частью вашей композиции, сбивает вас и вводит чуждый элемент в ансамбль картины.