Вторник, 19 февраля
Обедал с Шепаваром, Мейсонье, Буассаром и пр. Говорили о путешествии, которое, я надеюсь, не состоится.
Затем — у Берлиоза. Увертюра к Леоноре произвела на меня то же смутное впечатление; я решил поэтому, что она плоха полна, если угодно, блестящих пассажей, однако лишенных внутренней связи. Берлиоз таков же: шум, производимый им, невыносим: это героический гашиш.
Прекрасное рождается только однажды и в некую избранную эпоху. Тем хуже для гениев, приходящих в мир после этой минуты. В эпохи упадка только очень независимые гении имеют шансы уцелеть. Они не в силах вернуть публику к старинному подлинному вкусу, который уже никому не понятен; но у них прорываются вспышки, по которым можно судить, чем бы они стали в эпоху простоты. В течение долгих веков забвения всего прекрасного посредственность становится еще более плоской, чем в ту пору, когда всякий как будто может что-то извлечь из того стремления к простоте и правде, которое носится в воздухе. Бездарности начинают тогда утрировать то, что позволяют себе более одаренные артисты; отсюда возникает бездарность раздутая; или же они предаются запоздалому подражанию достижениям большой эпохи, что является уже крайней степенью безвкусицы. Они идут еще дальше. Они стараются стать наивными, как художники, предшествовавшие большим эпохам. Они подчеркивают свое презрение к полному совершенству, которое является естественным завершением всякого искусства.
У искусства есть свое детство, своя возмужалость и свой преклонный возраст. Есть мощные гении, пришедшие слишком рано, равно как и такие, которые приходят слишком поздно; и у тех и у других бывают необычайные достижения. Таланты примитивных эпох не чаще достигают совершенства, чем таланты времен упадка. Во времена Моцарта и Чимарозы можно насчитать до сорока музыкантов, как бы принадлежащих к той же семье, у которых в произведениях мы находим, хоть и в разной степени, все элементы совершенства. Начиная с этой поры весь гений Россини или Бетховена не может спасти их от известной манеры. Манера есть то, что нравится пресыщенной и, следовательно, жадной до новизны публике; но именно манера ведет к тому, что произведения этих артистов, вдохновенных, но обманутых ложной новизной, которую, по их мнению, они ввели в искусство, необыкновенно быстро стареют. Тогда часто случается, что публика возвращается вновь к забытым шедеврам и снова начинает постигать обаяние бессмертной красоты. Следовало бы непременно записать то, что я думаю о готике; все, что было выше сказано, само собою разумеется, найдет там применение.
Свободное копирование
