Эжен Делакруа. Дневник - 145

27 января

Работал над Скачущими арабами и над Валентином. Вечером ходил повидать Лаббе, затем Леблона. Там был Гарсиа[1]. Говорили о суждении Дидро насчет актера. Он утверждает, что актер должен вполне владеть собой и вместе с тем должен быть страстным. Я согласен с ним в том, что все совершается в воображении, но Дидро, отказывая актеру во всякой чувствительности, недостаточно настаивает на том, что ее место заступает воображение. То, что я слышал от Тальма[2], довольно хорошо объясняет необходимость сочетания двух вещей — своего рода вдохновения, которое необходимо артисту, и самообладания, которое в это же время он должен сохранять.

Тальма говорил, что, находясь на сцене, он оставался полным хозяином своего вдохновения и мог контролировать себя, имея при этом вид человека, отдавшегося порыву; однако он прибавлял, что если бы в это время пришли сказать, что дом его горит, он не смог бы прервать сцену: то же происходит с каждым человеком, который погружен в работу, берущую у него все силы, но у которого душа от этого отнюдь не охвачена волнением.

Гарсиа, отстаивая права чувствительности и подлинной страсти, имеет в виду свою сестру Малибран[3]; Он привел нам к доказательство ее исключительного артистического таланта то, что она никогда заранее не знала, как будет играть. Так, играя в Ромео и приходя на могилу Джульетты, она иногда опиралась в горестном изнеможении на колонну, иногда, рыдая, простиралась перед надгробным камнем и т.д. Она доходила тут до очень сильных и казавшихся правдивыми эффектов, но бывало и так, что все у нее получалось настолько чрезмерным и неуместным, что ее едва можно было выносить. Я не припоминаю, чтобы когда-нибудь она производила на меня впечатление благородства. Даже когда она ближе всего подходила, казалось, к возвышенному, это все же не выходило за границы того, чего может достигнуть мещанка; одним словом, в ней совершенно отсутствовало идеальное. Она напоминала тех молодых людей, которые одарены талантом, но в силу неопытности и кипучей молодости всегда опасаются, что не смогут проявить его в полной мере. Казалось, что она каждый раз ищет все новых эффектов в любой сцене. Стоит лишь пойти по этому пути, как ему не будет конца; зрелый талант никогда не изберет его; завершив подготовку и выбрав точку отправления, он уже не отклоняется в сторону. Это составляло особенность таланта Паста. Именно так поступали Рубенс, Рафаэль, все большие мастера композиции. Помимо того, что, следуя иному методу, ум находится вечно в состоянии неопределенности, но и жизнь вся пройдет в опытах на одну и ту же тему. В конце каждого вечера Малибран чувствовала себя совершенно обессиленной: моральная усталость присоединялась к усталости физической; ее брат соглашается с тем, что таким образом она не могла долго прожить.

Я сказал ему, что Гарсиа, его отец, был великим артистом, неизменно верным себе во всех своих ролях, несмотря на внешний порыв. Он сам видел, как отец изучал перед зеркалом гримасы для роли Отелло; непосредственное чувство не нуждается и этом. Гарсиа рассказывал нам еще о Малибран, что, не зная, как передать момент, когда неожиданный приезд отца прерывает взрыв радости, вызванный известием, что Отелло жив, она советовалась по этому поводу с госпожой Нальди, женой Нальди, погибшего от взрыва кастрюли, и матерью госпожи Спарр. Эта женщина была превосходной актрисой; она рассказала Малибран, что, играя роль Галатеи в Пигмалионе и сохраняя все время, пока это требовалось, полную неподвижность, она производила сильнейшее впечатление в ту минуту, когда делала первое движение, которое казалось внезапной искрой жизни.

В Марии Стюарт, когда Лейчестер приводит Марию к ее сопернице Елизавете и, заклиная склониться перед ней, добивается этого, Малибран, преклонив колена, выполняла это совершенно чистосердечно, но, оскорбленная неумолимой суровостью Елизаветы, снова порывисто подымалась и впадала в ярость, производившую, по его словам, неотразимое впечатление. Она разрывала в клочки носовой платок и даже перчатки: это также один из тех эффектов, до которых никогда не спустится ни один большой артист и которые приводят в восторг галерку, доставляя мимолетную известность тем, кто себе разрешает это.

Для таланта актера плохо то, что после его смерти нет никакой возможности провести сравнение между ним и его современниками, оспаривающими у него успех при жизни. Для потомства существует только та оценка актера, которая создана его современниками, и у наших потомков Малибран будет стоять на одном уровне с Паста и, может быть, выше ее, если принять во внимание неумеренные похвалы ее современников. Гарсиа, говоря о Паста, относил ее к талантам холодным, бесстрастным, как он выразился, пластическим. Он должен был бы слово пластический заменить словом идеальный. В Милане она с необычайным блеском создала роль Нормы; ее не называли больше Паста, а просто Норма. Но вот приезжает Малибран и желает дебютировать в этой роли. Это ребячество ей удается. Публика, вначале разделившаяся па два лагеря, превозносит ее до облаков, и Паста забыта. Теперь уже Малибран стала Нормой, и это нетрудно понять. Люди низкого уровня, мало разборчивые в смысле вкуса, всегда будут предпочитать таланты, родственные Малибран.

Если бы живописец ничего не оставлял после себя и приходилось бы судить о нем так, как судят актера, беря на веру мнения современников, сколько репутаций было бы совершенно непохожих на то, чем сделало их потомство! Сколько имен, теперь совершенно потускневших, сияли в свое время ярким блеском вследствие каприза моды или дурного вкуса современников! К счастью, живопись, как она ни хрупка,— а когда ее нет, то гравюра,— является для глаз потомства вещественным доказательством и позволяет вновь поставить на должное место выдающегося человека, недооцененного глупой, случайной публикой, которая гонится лишь за мишурой и внешним налетом правдоподобия.

Не думаю, чтобы можно было установить сколько-нибудь-удовлетворительное сходство между мастерством актера и живописца. Первый переживает момент бурного, почти страстного вдохновения, в порыве которого, конечно, может поставить себя, с помощью воображения, на место изображаемого лица. Но раз эффекты найдены, он должен на каждом представлении становиться все более и более холодным в передаче этих моментов. Каждый раз он должен, если можно так выразиться, давать новый отпечаток своей первоначальной концепции, и чем больше она удаляется от той минуты, когда его еще не вполне определившийся идеал представлялся ему несколько смутным, тем ближе он подходит к совершенству; он как бы каждый раз калькирует рисунок своей роли.

Художник тоже переживает, конечно, это первое, страстное восприятие своего сюжета, но это восприятие само по себе более бесформенно, чем у актера. Чем большим талантом обладает художник, тем больше красот принесет спокойствие его этюда, но не тем, что он будет стремиться возможно точнее воспроизводить первоначальный замысел, а тем, что сумеет воплотить его при помощи вдохновенного мастерства.

Мастерство в живописи всегда должно оставаться импровизацией — именно в этом заключается основная разница с мастерством актера. Выполнение замысла может быть у живописца подлинно прекрасным только тогда, когда он сохранит в себе увлечение, умение отдаться ему полностью во время работы и т.д.