В Лондон я приехал через Кале и Дувр и остановился в Сити, в Royal-Hôtel в нижнем этаже; я занял большую комнату с тремя окнами на улицу, с маленькой передней. Это помещение приготовил мне богатый негоциант Беренс{}, с которым сестра моя А. И. [Александра Ивановна] Викулина познакомилась в бытность свою перед Крымскою кампанией в Лондоне. Беренс был лифляндский уроженец, в молодости переехал в Лондон, где торговлей нажил большое состояние; он до самой смерти владел одним из огромнейших магазинов в Лондоне против церкви Св. Павла. Его сын от первого брака, весьма приятный и красивый молодой человек, женился на очень хорошенькой и довольно богатой француженке Франсильон; отец не любил его и большую часть состояния намерен был предоставить своему сыну от второго брака, невзрачному ни в каком отношении. Беренс заезжал ко мне почти ежедневно, чтобы узнать, не нуждаюсь ли я в чем-нибудь. Я был у него также несколько раз в его роскошном загородном доме. Его обеды заканчивались, по английскому обыкновению, спичами, и ничего не было смешнее, как слышать людей, дружных между собой, несколько десятков лет повторяющих ежедневно друг другу длинные комплименты. У Беренса я видел, как был он требователен относительно своего садовника. Он говорил:
-- Я плачу садовнику, и за мои деньги он должен трудиться беспрерывно; я об его отдыхе знать не хочу.
Русский человек не может хладнокровно слушать подобные речи. За мое помещение с чаем и довольно хорошим и весьма достаточным кушаньем я платил в день 10 шиллингов, и это в городе, славящемся своей дороговизной. В Петербурге расходуется на это гораздо более. Конечно, с того времени цены в Лондоне поднялись, но они поднялись и в Петербурге и почти повсеместно. Впрочем, я напрасно платил в гостинице за обед, так как я имел частые приглашения от лиц, с которыми познакомился в Лондоне, а также часто обедал в хороших ресторанах. Немедля по приезде в Лондон, я познакомился с нашим священником Евгением Ивановичем Поповым{} и с г. Белем{}, наибольшим участником в торговом доме "Томсон, Бонар и Ко"{} в Old Broad Street, 27 1/2.
Е. И. Попов человек очень умный, весьма образованный и добрый. Он мне немедля предложил свои услуги, которые, по его знанию английского языка и по давнему пребыванию в Лондоне, были мне весьма полезны.
Церковь наша, помещенная в том же доме, где он жил, была очень маленькая. Он и два молодых причетника совершали церковные службы превосходно; не было возгласов и криков, и все было ясно и чинно. Жена его была простая, но очень добрая женщина; дети очень милые; смешно было слышать, когда они говорили по-русски с английским акцентом. Причетники проводили почти целые дни в его семействе, и ничем не выказывалась разность положения между ними и священником, кроме того, что они, здороваясь и прощаясь, подходили под его благословение. Я очень любил бывать у о. Евгения; когда я у него обедал, всегда подавались славные пироги или кулебяки, приготовленные его женой. О. Евгений по своей учености и строгой жизни пользовался особым уважением не только высшего английского духовенства, но и большого числа публики. Когда случалось при англичанах произносить имя Попова, то многие из них восклицали:
-- Mister Popoff, о! О!
Чевкин, при отъезде моем из Петербурга, советовал мне в Лондоне обратиться к г. Белю, как к человеку весьма умному и хорошо знающему русский язык. Я нашел Беля в конторе "Томсон, Бонар и Ко"; он меня очень хорошо принял и изъявил готовность быть мне полезным. Бель приехал бедным молодым человеком в Россию, по которой много путешествовал по поручениям торговой конторы "Томсон, Бонар и Ко", разбогател и сделался одним из главных участников торгового дома этой фирмы. Он прожил в России около 30 лет; во время Крымской кампании Император Николай приказал выслать его из Петербурга, подозревая в нем английского шпиона; с этого времени он поселился в Лондоне.
Торговый дом "Томсон, Бонар и Ко" имел более 200 лет контору в Архангельске в своем собственном доме; при возникновении Петербурга, этот дом учредил и в нем контору, выстроив для нее дом на самом том месте, где она и теперь помещается. Оба дома в Петербурге и в Архангельске проданы во время Крымской войны. Бель хорошо говорил и писал по-русски. Впоследствии, переписываясь с ним, я в письмах моих называл его: "Карлом Фомичем". Он, перед своей смертью, попал в члены нижней палаты, о чем мечтал всю свою жизнь, но умер прежде, чем началось заседание палаты.
Свободное копирование
