К коронованию Государя съехались в Москву все высшие сановники и между прочими главноуправляющий путями сообщения Чевкин, который с женой{} своей и сыном поселился в нанятом при графе Клейнмихеле доме Базилевского{} (впоследствии Рукавишникова) на Тверском бульваре. В это время я познакомился с его женою и ближе сошелся с Чевкиным. Их сына{} я тогда видел только один раз; я пришел к Чевкину очень рано по делам службы; он пригласил меня в столовую, где его жена разливала чай. Вдруг с треском отворились двери в столовую, чрез которую пробежал красивый молодой человек в расстегнутом военном сюртуке, бледный, нечесаный. Он не ночевал дома и, конечно, мог бы пройти в свою комнату и не мимо своих родителей; отец при входе сына пожал плечами, а лицо матери выразило сильное огорчение. Впоследствии я ближе познакомился с сыном Чевкина; при хорошей образованности, недюжинном уме и весьма замечательном даре слова, он был большим негодяем: занимал без отдачи; пользовался положением отца, чтобы занимать или просто брать деньги у подрядчиков ведомства путей сообщения; наконец, вследствие дурных проделок должен был оставить Россию и жить во Франции, где и умер, кажется, в 1869 году. Потеря единственного, хотя и блудного сына была очень горька его родителям, и в особенности матери.
К коронации было приглашено несколько военных генералов из числа находившихся на службе внутри Империи, в том числе был брат мой Николай, несколько раз раненный в Севастополе. Он был в 1856 году начальником штаба 4-го пехотного корпуса и жил в Воронеже. За то, что брат поместился в Москве у нашей сестры, которую жена его не могла терпеть, последняя делала нам и мужу своему, которому впоследствии запретила видеться с сестрою, много неприятностей.
{Торжества коронования и праздники по оному случаю в Москве описаны неоднократно, и поэтому я скажу о них только несколько слов.} В Успенском соборе{} к торжеству коронации были сделаны разные приготовления, осмотр которых допускался только высокопоставленными лицами или по особо выданным Московской дворцовой конторой{} билетам. По случаю проведения мытищинской воды в Кремлевский дворец, я был известен чиновникам этой конторы и потому полагал возможным взойти в собор для осмотра упомянутых приготовлений без билета; меня, однако же, в него не пустили; я вздумал не послушаться останавливавших меня чиновников и взойти насильно, однако же, это мне не удалось. Я был в это время сильно раздражен {подобно тому, как при требовании в 1841 году, чтобы меня перевезли через Керчь-Еникальский пролив, что мною описано в IV главе "Моих воспоминаний". Но желание мое взойти насильно в собор было тем непростительнее, что я в это время был 15-ти годами старше, и мне без всякой потери для себя и для кого бы то ни было не [нужно было] осматривать приготивлений в соборе}.
В день коронования я получил орден Св. Владимира 3-й ст. Я был уже 6-й год полковником и мог надеяться на производство в генерал-майоры, а потому означенная награда меня не удовлетворила. Мой бывший тогда начальник Чевкин, при частых свиданиях со мной, неоднократно рассказывал, что его, несмотря на представления обоих фельдмаршалов Паскевича и Дибича, долго не производили в генерал-майоры. На мое замечание, что он скорее всех своих современников был произведен в генералы, так как в офицерских чинах он состоял всего 9 лет (с 1822 по 1831 г.), Чевкин мне отвечал, что он в 1828 и 1829 гг. был неоднократно представляем обоими фельдмаршалами к производству в генералы за отличие в военных действиях, и так как эти представления не были уважены, то он, потеряв надежду быть когда-либо произведенным, объяснялся об этом с графом (впоследствии с князем) А. И. [Александром Ивановичем] Чернышевым. И все это он говорил и повторял мне, нисколько не обращая внимания на то, что я прослужил уже в офицерских чинах 26 лет, а производство меня в генералы зависело вполне от него.
К означенному рассказу он присовокупил, что в 1829 году, когда он привез известие об Адрианопольском мире, он будто бы сам не желал получить генеральского чина, так как до того времени он получал все чины за отличия в сражениях.
Впрочем, он за это известие получил вдруг три награды, что едва ли был не первый пример в царствование Николая Павловича, а именно: он получил орден Св. Владимира 3-й ст., 3000 червонцев и назначен флигель-адъютантом. По случаю этого назначения известный остряк князь A. С. Меншиков, бывший в 1854 и 1855 гг. главнокомандующим в Крыму, сказал, что взяли Эзопа ко двору, намекая на то, что Чевкин горбат; когда последний узнал об этом, то заметил, что Эзопа взяли ко двору "pour faire parler les bêtes"[]. Чевкин, несмотря на свое чрезмерное трудолюбие, был любезен в обществе, в особенности с дамами и вообще остер и находчив. Расскажу об его находчивости, которую он выказал {более 40 лет спустя после вышерассказанного, а именно} в январе 1872 г. Конс тантин Карлович Грот{} в 1870 г. был сделан членом Государственного Совета и назначен в Департамент экономии, в котором Чевкин был председателем. Между Чевкиным, привыкшим не обращать внимания на мнения членов департамента, и Гротом было несколько споров по делам. 1 января 1872 г. объявлено Высочайшее повеление о перемещении Грота в департамент законов. Когда Грот, на другой день Нового года, взошел в присутствие Департамента экономии и прощался со своими прежними сочленами, Чевкин подал ему левую руку, вероятно, без всякого намерения. Грот сказал Чевкину:
-- Я не знал, что вы левша.
На что последний возразил:
-- Это только {со вчерашнего дня, так как} вчера у меня отняли правую руку.
Но не подлежит сомнению, что Грот был перемещен по инициативе Чевкина.
Торжественный въезд Царской Фамилии из Петровского дворца{} в Москву я видел из окна какого-то дома на Тверской улице; русское дворянство при этом везде не отличилось: представителей его было мало, и те ехали верхом на плохих лошадях и сами были плохо одеты в мундирах, -- право ношения которых они получили при выходе в отставку, -- довольно потертых.
В самый день коронования я был на выходе во дворце. Государь и Государыня прошли мимо собравшихся во дворце с грустными лицами и очень заплаканными глазами. Во время коронования корона упала с головы Императрицы, что принято было за дурное предзнаменование.
Графиня К. П. Клейнмихель была в числе четырех статс-дам, которые прикалывали корону на голове Императрицы; не знаю, почему ее, более чем других трех, обвиняли в том, что корона не была крепко приколота; скипетр во время шествия из дворца в Успенский собор нес наместник Царства Польского князь М. Д. [Михаил Дмитриевич] Горчаков; он, по причине желудочного расстройства, не мог донести скипетра до собора.
Я уже говорил, что дом, в котором я помещался, был на набережной р. Москвы, против дворца, так что я, жена и все жившие у нас видели Государя, когда он выходил в мантии и короне на балкон дворца и кланялся бесчисленной толпе народа, беспрерывно кричавшей оглушительное ура. Везде, где показывался Государь, была бездна народу; толпа цеплялась за колеса и крылья Государева экипажа, и даже некоторые вскакивали на крылья, чтобы, хотя на минуту, взглянуть поближе на обожаемого Монарха.
Я был в числе приглашенных на бал во дворец и на других торжествах и празднествах.
Государь почти ежедневно бывал в Ходынском лагере; Чевкин приказал мне находиться в лагере все время, пока в нем находился Государь, который каждый раз, когда бывал в лагере, проезжал мимо второй водоподъемной башни, у которой я постоянно находился. Государь отвечал на мой поклон, но ни разу не обратился ко мне с каким-либо вопросом и не осматривал ни водоподъемной машины, ни башни. Невольно вспоминал я об его отце, который, конечно, осмотрел бы все водоснабжение.
Брат мой Николай был постоянно в свите Государя; он очень любил двух полковых командиров 4-го пехотного корпуса Веревкина{} и Зеленого{} {(впоследствии член Государственного Совета и генерал от инфантерии). Брат мой} очень желал производства последнего в генерал-майоры; когда же он не попал в число произведенных в день коронования 26 августа, то брат мой всячески хлопотал о том, чтобы Зеленый был произведен 30 августа, но безуспешно. Зеленый тогда просил отставки, но его уволили только от командования полком. В это время M. Н. Муравьев был назначен министром государственных имуществ; он взял Зеленого к себе по особым поручениям; потом сделал его товарищем министра, а 1 января 1862 г., при увольнении Муравьева, Зеленый был назначен министром государственных имуществ. Таким образом, неуспех хлопот брата о производстве Зеленого в генералы послужил последнему на пользу.
По заключении мира в 1856 году главнокомандовавший в Крыму граф Лидерс неоднократно посылал моего брата Николая в лагерь наших бывших противников, причем брат очень сошелся с итальянскими офицерами. Некоторые из бывших под Севастополем итальянцев вошли в состав итальянского посольства, присланного на коронацию. Эти лица бывали у брата и обедали у сестры. В начале сентября я и брат возили их в Троицкую лавру, древностями и богатствами которой они сильно восхищались. Я теперь с намерением упоминаю об этих наших отношениях к итальянской миссии, так как они имели большое влияние на дальнейшую службу моего брата, {как читатель увидит из следующей главы "Моих воспоминаний"}.
Свободное копирование
