Мои воспоминания - 418

 {В IV главе "Моих воспоминаний" я упомянул, что} после смерти в 1847 г. дяди моего князя A. A. [Александра Андреевича] Волконского вдова его Софья Васильевна поселилась в Бородинском монастыре, в котором были похоронены ее муж и последний их сын. Она не намерена была постригаться в монахини, а купила в монастыре домик, в котором полагала окончить свою жизнь.

После смерти игуменьи этого монастыря, известной Маргариты Михайловны Тучковой{[1]}, которой муж был убит в Бородинском сражении, Московский митрополит Филарет{[2]} в сентябре 1852 г. вызвал княгиню Волконскую в Москву и объявил ей свое желание назначить ее игуменьею. Волконская заявила митрополиту, что она никогда не полагала быть не только игуменьею, но и монахинею; несмотря на это, митрополит приказал ей немедля говеть с тем, чтобы причаститься в его крестовой церкви, а между тем во время говенья бывать у него. Волконская уверяла митрополита, что не может сдержать обета монахинь относительно забытья всего мирского, а именно, она всегда будет помнить своего покойного мужа и по-прежнему любить как своих, так и его родственников. Митрополит отвечал, что она будет исполнять все требуемое "по возможности", и так успел подействовать в одну неделю на эту женщину с сильным характером, что постриг ее в субботу в монахини, а в воскресенье посвятил в игуменьи. {Я не хотел видеть неприятного обряда пострижения в монахини, но в воскресенье поехал в крестовую церковь.} Митрополит, вручая тетке моей посох, сказал речь по обыкновению так тихо, что ее никто не слыхал. Зная, что монахини в первые дни после пострижения не должны ни с кем говорить, я хотел уехать, но тетка моя прислала меня просить подойти к ней и сказала мне с неудовольствием:

 -- Ты хотя и близко стоял, но верно не слыхал того, что мне сказал митрополит; он учил меня не гордиться; чем же гордиться после того, что они меня всю оборвали.

 Перед отъездом в монастырь, она сказала митрополиту, что по болезненному состоянию не может кланяться ему в ноги, как делают другие игуменьи, потому что если бы она поклонилась ему до земли, то не могла бы встать, и ему пришлось бы ее поднимать.

 Предшественница ее, Маргарита Тучкова, была женщина светская; в монастыре не было никакого порядка; монахини уходили, куда и когда хотели, а в ее собственной келье допускались музыка, светские песни и танцы; с другой стороны, Тучкова имела значение при Высочайшем дворе и умела собирать большие подаяния для монастыря; она была восприемницей при миропомазании Великих Княгинь Марии Александровны (впоследствии Императрицы) и Александры Иосифовны; между разными подаяниями на монастырь она получила от одного Пономареван 15 тыс. р. Волконская, по посвящении игуменья Сергия, и в светском быту удалялась от света, а более молилась; по посвящении же своем, она совершенно предалась богомолью и управлению своим монастырем. Упросив митрополита, чтобы он ее не назначал для тех придворных торжеств, в которых участвовала ее предшественница, она строго требовала от монахинь своего монастыря исполнения принятых ими на себя обязанностей и не позволяла им без особого разрешения выходить за ограду монастыря; конечно, пение светских песен и пляски прекратились.

 Монахини были очень недовольны, жаловались епархиальному начальству, и до 50 из 200 монахинь перешли в другие монастыри; доходило до того, что били стекла в келье игуменьи. Недолго митрополит относился к ней милостиво; вероятно, наущенный своими приближенными, которым игуменья Сергия не кланялась и не делала подарков, он, призвав ее в Москву, выговаривал за ее слишком строгие от монахинь требования. Она отвечала, что требует только положенное по монастырскому уставу; на замечания митрополита, что этот устав писан за несколько сот лет и что теперь трудно его применять, она отвечала, что пока не будет изменен этот устав подлежащею властью, она будет требовать строгого его исполнения, и что не желающие исполнять устава могут выйти из монастыря. Филарет, как большой деспот, не мог быть доволен ее возражениями; он посвятил ее в игуменьи, вероятно, не зная самостоятельности ее характера и полагая, что она, как княгиня Волконская, урожденная княжна Урусова, имеет большие связи и богата, а следовательно, может употребить много денег на монастырь. Митрополит, узнав ее короче, вероятно, сознал, что он впал в ошибку. Состояние ее было весьма незначительно; она его употребила на монастырь и, в особенности, на построение храма при монастыре, начатого ее предшественницей, но, когда ее капитал оказался недостаточным для окончания постройки храма, она обратилась за помощью к митрополиту, так как считала выманивание подаяний у светских людей неприличным. Митрополит приказал ей поехать к вышеупомянутому Пономареву и на ее замечание, что трудно просить человека, сделавшего уже столь большое пожертвование, о новом пожертвовании, он требовал от нее этой поездки, как послушания, и приказал немедля явиться к нему с донесением о результате, уверяя, что он будет удачен. Пономарев дал полуимпериал, и когда митрополит, по приезде к нему игуменьи, спросил о результате, она раскрыла ладонь руки и показала лежавшую в ней монету.

 Митрополит сказал тогда:

 -- Всякое даяние благо.

 Все игуменьи, после нескольких лет нахождения в этом сане, обыкновенно получают наперсные кресты, но моя тетка, пробыв в Бородинском монастыре с 1852 по 1871 г., не была ничем награждена, что доказывало явное к ней нерасположение митрополита, или, по крайней мере, его приближенных. Монахини же, оставшиеся в монастыре, во дворе которого она развела сад и цветники, и который она содержала с изяществом и в чрезвычайной чистоте, свыклись с ее строгими требованиями и были ею довольны. Зная хорошо музыку и прекрасно читая, она довела пение на клиросах и чтение во время Божественной службы до совершенства. Потеряв жившую с нею мать, княгиню А. И. [Анну Ивановну] Урусову{[3]}, она думала окончить жизнь свою в Бородинском монастыре, но в 1871 г., совершенно неожиданно, была переведена игуменьею в Московский Вознесенский монастырь{[4]}. Это, конечно, было повышение, так как Вознесенский монастырь считается едва ли не первым между женскими монастырями, но она, не желая этой перемены, просила оставить ее на месте, в чем, однако, ей было отказано.

 Испытав все трудности, сопряженные с постановкой женского монастыря в надлежащий порядок, игуменья Сергия, по болезненному своему положению, не вводила уже в Вознесенском монастыре тех строгостей, которым подчинила монахинь прежде управляемого ею монастыря, а ограничилась уничтожением в нем грязи и доведением его до замечательной чистоты, а также введением отличного пения и чтения во время Божественной службы. Монахини Вознесенского монастыря были ею довольны, но так как в монастырях всегда бездна интриг, то, благодаря им, ее и здесь продолжали преследовать и в особенности викарный Московской митрополии, Алексейн, -- имевший большое значение при новом митрополите Иннокентии{[5]}, что тем удивительнее, что Алексей был человек весьма умный. Про мою тетку распускали нелепый слух, что она пьянствует. Мне казалось, однако, что она сама была в некоторой степени причиной нерасположения к ней епархиального начальства. В Москве семь женских монастырей; игуменьи прочих московских монастырей, по ее назначении в Вознесенский монастырь, были у нее, не ожидая ее приезда к ним; она, не желая с ними знакомиться и ссылаясь на слабость здоровья, послала к ним свою казначейшу с просфорами; они же выдумали, что она не по болезни, а по охоте к вину не выезжает, и, конечно, наговорили на нее преосвященному Алексею, который, вероятно, между ними имел таких, которым привык доверять. Сверх того, он привык к низким поклонам и лести, расточаемым перед ним прочими игуменьями, а отношениями к нему игуменьи Сергии мог быть недоволен; конечно, ему передавали и ее неудовольствие против него, которое она при всех заявляла не со смирением, а довольно резко.

 Вообще, как женщина умная, образованная и самостоятельная, она не походила на других монахинь. Кажется, в последнее время преследования прекратились, и жизнь ее сделалась покойнее. Она с 1862 г. довольно часто переписывалась с моей женой; прежде они были мало знакомы, но посредством переписки познакомились и полюбили друг друга; меня же она всегда очень любила, как фаворита ее покойного мужа.