По сведениям, собранным в Житомире, я узнал, что Проскуряков, чиновник способный, весьма усердный, но мало учившийся, что он со своим семейством находится в крайней бедности, что он не прочь от получения некоторых незаконных выгод по службе, но что они не превосходят нескольких сот рублей в год, которые с двумястами рублей его жалованья едва были достаточны для его существования. Посланный к Проскурякову мой слуга сказал мне, что он живет за городом на грязной улице и помещается с большим семейством в двух грязных комнатах, что обед детей самый простой готовится их нянькой и что жена Проскурякова, по получении известия о падении моста, от испуга заболела и вскоре умерла. Проскуряков же в несколько дней похудел и, действительно старый, его мундир сидел на нем, как мешок.
Васильчиков, говоря со мной, обвинял Проскурякова и полагал, что он по суду будет разжалован в рядовые. Я старался объяснить Васильчикову, что если бы мост был выстроен по проекту, утвержденному Главным управлением путей сообщения, то не произошло бы обрушения, что висячая часть моста была выстроена по его приказанию в противность утвержденного проекта. Он, не понимая меня, приказал принести чертеж моста в доказательство того, что проект утвержден, и объяснил, что по закону он имел право употребить до 600 р. из земского сбора на дополнительную работу. Я со своей стороны утверждал, что изменение, потребованное им в утвержденном проекте, могло быть допущено только по рассмотрении его Департаментом проектов и смет, который указал бы, как должно строить висячую часть, и затем не произошло бы ее падения. Я старался навести Васильчикова на мысль, чтобы он принял на себя часть вины и тем, не подвергая себя по своему положению ответственности, снял бы часть таковой с Проскурякова; но, при всей доброте Васильчикова, в начале мои старания были безуспешны. Васильчиков так сильно был раздражен против Проскурякова, что с удовольствием ожидал разжалования его в рядовые. Позвав последнего для дачи при мне объяснений, он обходился с ним высокомерно и с презрением. В кабинете Васильчикова вместе с нами был столоначальник Волынского губернского правления молодой человек с заметно хорошими способностями. При выходе Васильчикова со мною для прогулки по городу в передней его дома не было прислуги; упомянутый столоначальник, в присутствии моем и Проскурякова, надел калоши Васильчикову, который принял эту услугу, как что-то должное. На другой день я передал Проскурякову о раздражении Васильчикова против него, и он мне объяснил, что этому причиной местный жандармский полковник Ардаренко{} (впоследствии архангельский губернатор), который имеет большое значение у Васильчикова, так что все губернские чины во всех случаях относятся к нему с особым подобострастием; ездят его поздравлять с большими праздниками, и что Ардаренко недоволен Проскуряковым за то, что он в этом не подражает другим чиновникам. Одна и та же история с инженерами путей сообщения повторяется во всех губернских городах; они не хотят кланяться губернаторам и другим лицам, имеющим значение в губернии, хотя их служебная деятельность большей частью так же не бескорыстна, как и других чиновников. Я обратил внимание Проскурякова на то, что когда мы накануне выходили из дома Васильчикова, то бывший у последнего такой же столоначальник, как и Проскуряков, бросился надевать калоши Васильчикову, что, конечно, я не учу его делать того же, но Васильчикову, который должен считать обоих столоначальников равными между собой, должна казаться странной разница между их обхождениями с ним, что если все и даже вице-губернатор ищут в жандармском полковнике, то я не вижу причины, чтобы и он, без унижения себя, не делал того же, что и я, для избавления его от беды, немедля поеду к Ардаренко просить быть за него ходатаем у Васильчикова. Я так и сделал, и действительно; вместе с Ардаренко уговорил Васильчикова принять часть вины на себя, что он и изложить в письме к Клейнмихелю. По приезде моем в Петербург и по объяснении последнему всего дела, он вздумал было отдать в приказе о неправильных действиях Васильчикова, но сейчас же раздумал и все, что относилось к Васильчикову, исключил из приказа, оставив в нем только изложение вины Проскурякова, при чем назначил выдержать его семь дней на гауптвахте. Итак, мои старания увенчались успехом; Проскуряков, подлежавший военному суду, подвергся только дисциплинарному взысканию.
Из Житомира в Петербург я ехал через Могилев на Днепре. В этом городе я нашел моего старого товарища по Институту инженеров путей сообщения, Н. Ф. [Николая Феликсовича] Ястржембского{}, который, оставив занятия по званию профессора механики и строительного искусства, перешел на службу в VII (Могилевский) округ путей сообщения. Он имел большое семейство, жил в очень хорошем собственном доме и был при деньгах, которых, по-видимому, неоткуда ему было взять, как делая злоупотребления по состоявшему в его ведении шоссе; этими злоупотреблениями отличался VII округ путей сообщения; {некоторые подробности о них читатель прочтет в конце этой главы}. Впрочем, Ястржембский имел и другой источник для получения денег; это сильная картежная игра, но он, кажется, более проигрывал, чем выигрывал, тем неоднократно ставил свою семью в самое ужасное положение. Из Москвы до Луцка и обратно до Могилева я ехал в своем тарантасе, а оттуда до Петербурга поехал в почтовой карете; тарантас же оставил у Ястржембского с тем, чтобы он мне был доставлен при случае, но о нем не было более и помину; таким образом, состоя по особым поручениям у Клейнмихеля, я, при всей моей безденежности, принужден был бросить свои экипажи.
Свободное копирование
