В пятницу, 7 сентября, на «Мосфильме», в 7-м павильоне, режиссер Георгий Юнгвальд-Хилькевич приступил к съемкам фильма «Ах, водевиль, водевиль…». Как вспоминает сам режиссер:
«Водевиль…» — это начало моей «завязки». Я приступил к работе после ужасного запоя и больницы. Мне было очень тяжело. В тот год я решил прекратить пить совсем. Меня мучили всякие страхи. По ночам я почти не спал. Но утром нужно было идти на съемки, и я, собравшись с духом, выходил из гостиницы «Мосфильм» и шел на киностудию. Я подходил к гаишнику и просил помочь перейти улицу, потому что жутко кружилась голова. Проделать этот короткий путь было для меня целым подвигом. Это расстояние казалось мне чудовищным.
Я заходил в павильон и начинал снимать веселую комедию. И вдруг все преображалось. Я оживлялся. Можно сказать, «Водевиль» меня вылечил…»
В тот день, когда начались съемки «Водевиля», в Кремле Брежнев вручал награды космонавтам В. Ляхову и В. Рюмину, был там и Михаил Горбачев. Перед самым началом церемонии, когда все еще стояли у входа в Екатерининский зал, Брежнев внезапно поинтересовался у Горбачева, как идут дела с урожаем. Тот ответил, что надо срочно добавить автомашин Казахстану для перевозки хлеба и центральным областям на уборку свеклы. Этот разговор услышал Косыгин и тут же вмешался в него. Он стал резко выговаривать Горбачеву: мол, хватит попрошайничать, надо обходиться своими силами. Но Брежнев его осадил. Он сказал: «Послушай, Алексей, ты же не представляешь себе, что такое уборка. Надо этот вопрос решать».
Однако Косыгин продолжал оставаться при своем мнении. Он сказал следующее: «Вот тут нам, членам Политбюро, разослали записку сельхозотдела. Под ней стоит подпись Горбачева. Он и его отдел пошли на поводу у местнических настроений, а у нас нет больше валюты закупать зерно. Надо не либеральничать, а предъявить более жесткий спрос и выполнить план заготовок». Далее послушаем рассказ самого М. Горбачева:
«Я понимал, что аппарат Совмина будет настраивать Косыгина негативно, но подобного рода реакции все-таки не ожидал. А поскольку обвинения были достаточно серьезны, то и сам не сдержался, заявил, что если Предсовмина считает, что мною и отделом проявлена слабость, пусть поручает вытрясти зерно своему аппарату и доводит эту продразверстку до конца.
Воцарилась мертвая тишина… Как-то надо было выходить из разразившегося скандала. Выручил кто-то из распорядителей:
— Леонид Ильич, — громко сказал он. — Все готово, пора идти.
В затылок друг другу потянулись мы за Брежневым в Екатерининский зал.
Вручили награды космонавтам, и я вернулся в свой кабинет. Настроение было подавленное. Не только потому, что конфликт произошел именно с Косыгиным, которого я глубоко уважал. В такие моменты я всегда старался проявить хладнокровие и трезво оценить — не допустил ли какую-то ошибку? В политике заготовок проводилась жесткая линия, но существовал предел, через который, как я считал, просто нельзя переступить. Вытряхнуть все до последнего, конечно, можно, для подобного рода акций партия обладала опытом более чем достаточным. Но это было бы беспечным по отношению к крестьянам, да и противогосударственным. Надо было не давить, а искать разумный выход.
Минут через пятнадцать раздался телефонный звонок Брежнева.
— Переживаешь? — спросил он, видимо, желая подбодрить и успокоить меня.
— Да, — ответил я. — Но дело не в этом. Не могу согласиться с тем, что я занял негосударственную позицию.
— Ты правильно поступил, не переживай. Надо действительно добиваться, чтобы правительство больше занималось сельским хозяйством.
Часа через два еще звонок. На прямом проводе Косыгин. И как ни в чем не бывало:
— Я хочу продолжить разговор, который мы начали.
— Алексей Николаевич, — ответил я уже без всякого раздражения и обиды, — может быть, вы в самом деле возьмете на этом заключительном этапе инициативу в свои руки. Для меня это первая такая кампания, да еще в такой тяжелый год.
Косыгин помолчал, потом ответил:
— Я еще раз перечитал вашу записку. Вносите свои предложения в Политбюро.
Он сказал это тоже без всякого раздражения, не отчитывая, но и не извиняясь. Ну что ж…»
Инцидент с Предсовмина будет иметь для Горбачева совершенно неожиданные последствия. Определенная часть руководства восприняла его однозначно — как его жесткую позицию по отношению к Косыгину лично. И когда в ноябре, перед Пленумом ЦК, кто-то предложит выдвинуть Горбачева в члены Политбюро, большинство его «задвинет» — сделает только кандидатом в члены. Чтобы не создавать в высшем органе партии лишнее напряжение.
Свободное копирование
