В те дни Владимир Высоцкий должен был прилететь с краткосрочными гастролями (на три дня) в Кривой Рог. Его концерты должны были состояться в тамошнем цирке в период с 6 по 8 апреля. Все билеты были распроданы заранее, и люди буквально считали минуты, остающиеся до встречи с их кумиром. Как вдруг утром 6 апреля выясняется, что аэропорт Кривого Рога не принимает самолеты. Узнав об этом, организатор гастролей позвонил в Москву администратору Высоцкого Владимиру Гольдману: «Делай что хочешь, но Высоцкий должен быть сегодня!» Тот в ответ: «Но мы уже опоздали…» «На первый концерт. А остальные надо спасти!» Делать нечего, и Гольдман с Высоцким мчатся в Быково. Там они договариваются с пилотами, и те организуют для них спецрейс. Летели на маленьком самолетике: пилот, стюардесса, Высоцкий и Гольдман. В Кривом Роге их посадили на военном аэродроме. Там случается забавный казус. На Гольдмане была французская кепочка-восьмиклинка, подаренная ему Высоцким, да еще в руках он держал гитару. Поэтому толпа встречающих, спутав его с Высоцким, бросилась к нему. Но Гольдман их быстро осадил: «Высоцкий — сзади, а я его администратор…» В тот день Высоцкий дал три концерта: в 15.00, 18.00 и 21.00.
Алла Пугачева в те дни находилась на гастролях в Тольятти. В этот же город приехала и съемочная группа фильма «Женщина, которая поет», чтобы произвести досъемки. Они стали необходимы после того, как Госкино отказалось принимать фильм в первоначальном варианте. Сказано было следующее: «У вас в фильме одна Пугачева, а где же народ?» Генеральный директор «Мосфильма» Николай Сизов дал задание режиссеру фильма Александру Орлову ехать на концерты Пугачевой в Тольятти и снять побольше зрительских планов. Орлов покидал Москву не в самом благостном расположении духа: 4 апреля приказом того же Сизова ему был объявлен выговор и снижено постановочное вознаграждение на 20 % за срыв сроков сдачи фильма. 6–7 апреля съемочная группа побывала на двух концертах Пугачевой и сняла все, что нужно: саму певицу и, главное, зрителей.
6 апреля в Нью-Йорке состоялся побег Аркадия Шевченко. Произошло это во второй половине дня. Шевченко из рабочего кабинета, расположенного в миссии ООН, позвонил своей жене и сообщил, что к обеду вряд ли успеет, и просил садиться за стол без него. Затем он собрал личные досье на сотрудников миссии и сунул их в портфель. Туда же положил и фотографию, на которой были запечатлены его жена и супруга министра иностранных дел Лидия Громыко. После этого Шевченко написал письмо, адресованное жене и близким. В нем были такие строчки: «Я в отчаянии. Я не могу жить и работать с людьми, которых ненавижу, ни в Нью-Йорке, ни в Москве…»
Спустившись вниз, Шевченко сел в свой служебный «олдсмобиль». Шофер быстро домчал его до дома. Когда Шевченко вошел в квартиру, жена уже крепко спала. Стараясь не разбудить ее, дипломат наскоро собрал необходимые вещи, просунул конверт с письмом под дверь спальни и навсегда покинул дом. На улицу он вышел не через парадный подъезд, а спустился по запасной лестнице. На другой стороне 64-й улицы его уже поджидал цэрэушный автомобиль с погашенными фарами. Спустя несколько часов беглец был уже в Пенсильвании, в конспиративном доме в Поконосе.
Побег Шевченко обнаружился утром следующего дня, как только его жена прочитала оставленное им письмо. Для нее это было настоящим шоком: она ожидала от своего благоверного чего угодно, но только не такого шага. Передавая письмо коллегам супруга, она прекрасно отдавала себе отчет, что отныне их безмятежная жизнь закончилась. Так оно и вышло. Уже на следующий день ее первым же авиарейсом отправили в Москву. Туда же вызвали и сына Геннадия, который работал в Женеве. Сам он об этом вспоминает следующим образом:
«Я находился в загранкомандировке в Женеве, являясь членом делегации СССР в Комитете по разоружению. В субботу, 8 апреля, меня вызвал посол В. Лихачев и сказал, что нужно отвезти секретный пакет в МИД СССР, а затем вернуться назад. Я был срочно оформлен в качестве дипкурьера, получил пакет и на следующий день прилетел в Москву. В аэропорту Шереметьево таможенники держали меня в течение часа, проверяя мои документы, хотя я имел и диппаспорт, и дипкурьерский лист, где указывалось, что я еду по поручению министра и все должностные лица должны беспрепятственно пропускать меня, оказывать всяческое содействие.
В аэропорту меня встречали сотрудники МИДа. Мне не разрешили сесть в машину, в которой меня встречали родственники, а посадили в свою. Когда мы приехали в МИД, в кабинете заведующего отделом мне сообщили, что мой отец пропал и что сведения об этом поступили от американцев. По инициативе КГБ я написал письмо отцу с просьбой возвратиться в СССР…»
Это письмо, а также письмо жены, дипломату-беглецу передали 9 апреля во время встречи на Уолл-стрит посол СССР в США А. Добрынин и представитель СССР в ООН О. Трояновский. Оба они настоятельно рекомендовали Шевченко одуматься и вернуться в СССР. Но тот наотрез отказался это сделать. Сказал, что устал всего бояться, что хочет жить в демократическом обществе. А когда его коллеги снова затеяли уговоры, попросту оборвал их: «Прекратим все это!» По его же словам: «С меня было достаточно. Разъяренный, я ушел в личный кабинет Гросса {работник ООН. — Ф. Р.). Но и здесь все мои попытки успокоиться были напрасны. Закрыв лицо руками, я разрыдался, выплакивая всю свою злость, горечь, чувство потери и утраты…»
Говорят, когда министр иностранных дел СССР Андрей Громыко узнал про этот побег, он был в шоке. Шевченко считался его фаворитом, которому он лично протежировал и которого всегда высоко ценил. И вдруг — такое! Однако на тот момент положение Громыко в советской кремлевской иерархии было столь высоким, что никто даже намеком не посмел упрекнуть его в побеге Шевченко. Более того, Брежнев именно ему доверил в те апрельские дни право вручить своей дочери орден Ленина, который Политбюро подарило ей к 50-летию. Произошло это так. Сразу после своего возвращения с Дальнего Востока Брежнев вызвал Громыко к себе в кабинет и сказал:
— Андрей, принято коллективное решение наградить мою дочь, Галину Леонидовну, орденом Ленина к ее 50-летию. Однако все куда-то запропастились, а мне вручать награду собственной дочери, сам понимаешь, несподручно. Поэтому это сделаешь ты.
— Но я ведь министр иностранных дел, — попытался было отбрыкаться Громыко.
— Ты — член Политбюро, — сказал, как отрезал, Брежнев.
В итоге награду Галине Брежневой вручил именно Громыко. В СМИ об этом, естественно, не было ни звука.
Свободное копирование
