В четверг, 23 декабря, в Москву из Минска приехал Луис Корвалан. В газетах написали, что чилийские власти отпустили Корвалана под давлением мировой общественности. Обмен Корвалана был приурочен к 70-летию Брежнева, который считал лидера чилийских коммунистов своим личным другом. Он и встретил его как подобает настоящему товарищу: едва не задушил в своих объятиях и облобызал так, как иной мужчина не целует любимую женщину.
Вечером того же дня поэт Андрей Вознесенский выступал в Доме актера. В назначенное время зал был заполнен практически до отказа, но поэт почему-то не спешил выходить на сцену. Минуло пять минут, десять. Наконец кто-то обратил внимание, что в первом ряду пустуют два кресла. «Наверное, ждут кого-то из ЦК», — пронесся шепоток по рядам. Каково же было удивление публики, когда на эти места сели мужчина в старомодных очках и миниатюрная старушка, согнувшаяся под тяжестью похожего на шаль старомодного шарфа. Подавляющая часть публики видела этих людей впервые. Между тем имя старушки наверняка знали все — это была бывшая возлюбленная Владимира Маяковского Лиля Брик. Она только что прилетела из Парижа и, узнав о вечере Вознесенского, чуть ли не из аэропорта поспешила сюда, в Дом актера.
После концерта избранная публика, в том числе и Брик, была приглашена в директорский кабинет на импровизированный фуршет. На столе стояли шампанское, фрукты, конфеты. Там Брик выразила восхищение талантом Вознесенского и пригласила его завтра к себе в гости. Отказать женщине Вознесенский, естественно, не мог. Вот как вспоминает об этой встрече И. Ваксберг:
«Кутузовский проспект — возле гостиницы «Украина». На шестом этаже нас уже ждут. Из прихожей виден накрытый стол, посреди возвышается гигантская редька — такие растут только в Узбекистане.
Лиля Юрьевна отдохнула и теперь благоухает французскими духами. Ухоженное лицо, где морщины выглядят как искусная графика, кажется творением великого мастера. Ее рыжие, тронутые не скрываемой уже сединой волосы изумительно сочетаются с темно-карими глазами, серебряной брошью с большим самоцветом посредине, цепочками разноцветных бус и благородно-черным тоном модного платья, для нее сочиненного, ей одной посвященного. В кокетливые сапожки засунуты ноги немыслимой тонкости. Спички — не ноги…
«За стол! За стол! Адски хочу есть. Ни за кем не буду ухаживать — каждый берет сам».
А уж брать-то есть что!.. В Москве тех лет с пустыми полками магазинов — просто богатство. Икра, крабы, угри, миноги, заливной судак — память о детстве, копченый язык, колбасы всевозможных сортов… Французский сыр… Марокканские мандарины… «Не стесняйтесь — берите побольше: все из «Березки», я победила».
Впрочем, победа, пожалуй, одержана вовсе не ею. Арагон (Луи Арагон — французский писатель, коммунист. — Ф.Р.) прислал деньги, но в валютных магазинах продавали только вышедшую из моды одежду и устаревшую бытовую технику. Продуктов, даже и за валюту, едва хватало на иностранцев. Исключение из правил мог допустить только министр внешней торговли. Лиля ему написала — ответа не было полгода. Наконец, позвонил глава Госбанка Алхимов: «Вопрос утрясался… Рад сообщить: вам все-таки разрешили». «Утрясали» на самом верху, не иначе как с Сусловым. Ей-то бы он отказал, но не рискнул дразнить Арагона из-за каких-то миног. Поиздевавшись полгода, решил уступить. «Зато теперь у нас камамбер. И колбаса похожа на колбасу, а не на бумагу из туалета…»
Тот вечер закончится грустно: Вознесенский в самый разгар застолья внезапно сообщит, что ему и двум его спутникам надо успеть заскочить еще на одну вечеринку, и начнет прощаться. Брик будет в смятении: она-то рассчитывала, что компания просидит у нее до утра. «Я столько всего накупила, — растерянно произнесет она. — Конфеты… Торт… И больше никого не позвала…» Но поэт будет неумолим и умчится в морозную ночь, уводя с собой спутников. А Лиля Брик останется коротать вечер в компании своего верного спутника — Василия Катаняна.
Свободное копирование
