Июль
Работал над Квартетом.
Рассматривал симфонию Горчакова (давно лежит).
Искали дачу, ездили в Etretat, на берегу Ламанша, левее Дьеппа. Etretat - милое место, но дач нет. В этом году засиделись в городе. Народ разъезжается: Набоковы - в Германии, Самойленки - на Корсике, Мейерхольды - в Пиренеях. В городе В.Н.Башкиров с женой - и с ними ряд обедов в разных нарядных местах. Десятого от Бориса трагикомическое письмо: он узнал, что Владимир был в Париже и уехал, не повидав его, по моей, конечно, вине, и за это я отвечу перед Богом.
Четырнадцатого ко мне явился каменщик, молодой немец, которого Б.Н. знал по Этталю. Приехав работать в Париж, он встретил Б.Н. и был поражён его бедственным положением. Как я понял из рассказа, Б.Н. успел заговорить каменщику зубы и перезанять у него двести франков. Последний явился ко мне парламентёром, держал себя робко, но дал понять, что Борис считает, что я ему не всё выплатил по моему долгу Владимиру (который перевёл его Борису), и что от этого все его несчастья. Я сказал, чтобы каменщик явился завтра за ответом, а в душе разозлился. Доказать, что я ему должен, я не мог ни ему, ни даже себе, так как с 1920 года выдавал ему деньги без расписок и без счёта, кроме того, он у меня в Эттале жил два года — как это вычислишь? В своё время он писал Владимиру, что всё с меня получил, теперь же, оказывается, что он в упадке по моей вине. Я решил переговорить с Владимиром, пусть Владимир сам к нему съездит - эффектно, после того как Борис уже отправил его в Америку и я ответил за это Богу.
Вечером, по поводу четырнадцатого июля и народных празднеств на улицах Парижа, мы пригласили В.Н. с женой обедать в ресторане с окнами на Place de Rennes, против Gare de Montparnasse, чтобы есть и смотреть, как народ пляшет. Были ещё Ларионов и Гончарова, у которых Владимир по моей рекомендации собирался купить картины для своей нью-йоркской квартиры. После обеда поехали на Place de la Bastille, но там большого оживления не было, и Ларионов потащил нас в какие-то сомнительные кабачки. В одном мужчины танцевали с мужчинами, в другой наших дам не впустили, так как там были свои дамы - в купальных трико; наконец мы попали уже в совсем неприличное место, где толпой ходили совсем голые женщины, так что узкое помещение было бело от тел. Мы, смутившись, попятились, но нас уже сажали за столик и голые тела тесно обступили его. Сунув двадцать франков за беспокойство, мы всё-таки ретировались - и вышли как из бани. Ларионов повёл нас узкими переулками и старинными проходными дворами: ночью, при луне это было очень живописно, какой-то другой век. Особенное впечатление эта эскапада произвела на жену Владимира, молоденькую, хорошенькую американку, которая, вероятно, долго будет о ней рассказывать своим подругам в Америке.
Свободное копирование
