По возвращении в Париж первого декабря - в концерте OSP. Мой первый визит в концерт в этом сезоне - и первый раз в царстве Плейеля после ухода. Эффект неожиданный: вся администрация и сами Лионы страшно предупредительны. Первое исполнение «Обады» Пуленка, автор у фортепиано, и первый раз слышу его как пианиста (для композитора даже здорово: лучше Стравинского, Дукельского, Мийо). Музыка не очень плохая (или приучил), кое-что даже мило.
В антракте масса народа и встреч. Стравинский: под пиджаком тёмная, вязаная рубашка (новый стиль?). Со мной мил, участливо расспрашивает про автомобильное крушение. Идём вместе в артистическую к Ансерме (мне - условиться о программе для весеннего концерта в Брюсселе).
Перед антрактом в зале через ряд впереди меня - Стали. Он как раньше, огурчик, подстриг бороду, весёлый, как будто никакой болезни. Собственно, надо было подойти к нему и выразить сочувствие, но как раз, когда после «Обады» он и Жанна выходили мимо нас, приходила запоздалая Пташка, и я, в сутолоке, по приобретённой привычке, отвернулся от них. Когда в антракте мы со Стравинским по лестнице взбежали в артистическую, он впереди, я сзади, то оказалось, у Ансерме как раз сидели они. Сознание, что не место подходить, или недостаток сознания, что надо подойти, или просто привычка, но я только сунул голову в артистическую и сейчас же вышел. Пошёл поздравить Пуленка, которому сделал комплимент за игру. За музыку же комплиментировал он меня, говоря, что всё лето играл «Блудного сына», и вообще объяснялся в любви.
Первым номером после антракта шла Сюита из «Апельсинов». Входя в зал, мы увидели уходящих Сталей: протест за моё поведение. Всё разыгралось глупо. Из Сюиты Ансерме играл только Марш (нельзя начинать с Марша), Скерцо и Побег, играл не очень хорошо, с качающимся ритмом. Успех сначала средний, но когда аплодисменты стали стихать, Флоран Шмитт громко закричал: «Bravo, ça c'est de la musique!». Аплодисменты возобновились, другие стали вставать и смотреть: кто кричал? Schmitt вышел из зала, с кем-то ругаясь. По окончании концерта зашёл к Ансерме, который очень невинно: в Брюсселе «Аполлон» в моём концерте: «Vous comprenez: cela sera un festival Prokofieff, dans la première partie duquel on va introduire «Apollon». Недурно? Конечно, этого допускать не следует.
Вечером в этот же день - концерт Рахманинова, очень парадный, заплатили триста франков за два билета. За несколько дней до этого встретил Рахманинова в издательстве. Он вошёл с младшей дочкой, согнутый: продуло спину. Старый, вялый. Я старался быть поласковей. Он беседовал довольно охотно, дочка (барышня лет двадцати трёх) тоже поддерживала разговор и поправила отца, когда тот, желая сказать «Сабанеев», сказал «Прокофьев». Во время концерта он тоже был не в форме, играл хуже прошлого года. Я всё же хотел пойти за кулисы пожать руку, но когда он последним номером сыграл свою новую парафразу на какую-то пошлость Крейслера (да и сама парафраза ординарная), я пришёл в такое бешенство, что не пошёл за кулисы. Как смеет человек, так импонирующий публике, демонстрировать такую гадость?!
Свободное копирование
