17 ноября
Утром заходил брат Марии Викторовны, молодой человек не без шика, красивый. Так как это было в девять часов утра, то я встретил его неумытый, в пижаме. Затем всякие звонки по телефону, и Леля, с которой пошёл смотреть мех, который, наконец, принесли и который она признала за хороший. Дали задаток и оставили пальто подшивать. Ушёл в лёгком - европейском.
К Яворскому, далёкое Замоскворечье. Тесно - две комнаты на три четверти заставленные двумя огромными роялями. Ещё величественный Кубацкий и его жена-балерина. Обед отличный, хотя Яворский теперь не в прежней чести. Яворский о Сувчинском после того, как я оповестил его приезд. О Маяковском. Обратно подвозит Кубацкий в такси. Возможно, он станет во главе Софила, тогда он хотел бы серьёзный концерт из моих сочинений. Я: лучше будущей осенью: мой апрельский приезд будет слишком краток.
Отдохнув, в восемь отправился на Радио. Зал полон, но он не так велик. Лопашев, на которого Держановский накричал в телефон за некорректность по отношению ко мне, извинялся и спрашивал, можно ли придти завтра. Хотя завтра отъезд и пропасть дел, дело с Лопашевым может выйти серьёзным, и поэтому назначил ему на десять утра. Перед началом концерта волнение: Сараджев забыл пенсне. Звонки по телефону, его растерянность, постарелость. Держановский говорит несколько слов, Мейерхольд произносит речь обо мне (составил Держановский, исправил Мейерхольд). Программ нет. Держановский объявляет вещи и части и последнее в Симфониетте выходит глупо, так как он прибавляет объяснение, не всегда удачное, например «финал, которым заканчивается Симфониетта». В зале смех. Сараджев дирижирует Симфониетту в не совсем верном темпе, пенсне взволновало, хотя его принесли. Я слушаю за кулисами, откуда Симфониетта звучит ещё хуже, чем из зала. Затем Скрипичный концерт, Еврейская увертюра и повторение Симфониетты. На этот раз слушаю по радио из другой комнаты. Звучит ясно, но крикливо и сухо. Затем дирижирую три номера из «Апельсинов»: Чудаки, Принц и Принцесса, и Марш. Публика, среди которой огромный процент музыкантов, до сих пор сдержанная, встречает меня довольно длительной овацией (три раза становлюсь к пульту, но снова приходится кланяться). Я дирижирую ясно, но чувствую себя за пультом не дома. Оркестр, однако, знает наизусть и вывозит. Впрочем Мясковский нашёл, что Принца и Принцессу я провёл с большим чувством. После Марша публика не расходится и требует биса. Выхожу четыре раза, но бисы продолжаются. Хотя я заявил в начале, что «не хочу поддерживать традицию повторения Марша», традицию пришлось поддержать и сыграть его после пятого выхода.
Половинкин о «Детских пьесах», об «Апельсинах»: «Я только теперь понял, что на эту вещь мы должны ходить учиться, как надо сочинять музыку». Искренне - или любезность под «Детские пьесы»?
Едем ужинать к Держановским: Асафьев. Мясковский, Половинкин, Сараджев, Мейерхольды. Мясковский делает несколько интересных замечаний по поводу ретушей в Симфониетте. Возвращаемся пешком в третьем часу с Мейерхольдом и Асафьевым. Тепло, ветрено, сыро - совсем март. Расстаёмся на Тверской, но в три часа Мейерхольд звонит, что есть два письма от Пташки и одно спешное из Берлина.
Свободное копирование
