Сергей Прокофьев. Дневник - 2491

21   мая

Утром дурное настроение продолжалось. Мысленно продолжал спор с Дягилевым:

«Да, ты двадцать три года директор и у тебя были гениальные достижения и потому ты можешь говорить авторитетно: но у тебя были и провалы, и хореография «Блудного сына» один из них. Скверно то, что ты пользуешься твоим авторитетом для того, чтобы защищать явный провал - из упрямства, из коммерческих соображений, и, якобы, из-за того, чтобы поддержать свой же авторитет!» и т.д.

Злился, уставал злиться и старался ликвидировать своё настроение. Но ведь почему я злюсь? Потому что защищаю правое дело - евангельскую притчу от неприличия. Но вот в чём я не прав: нельзя злобой защищать евангелие. И вообще, надо это настроение всё-таки ликвидировать к сегодняшней премьере, иначе пропала вся моя работа над собой за последние дни!

Пошёл в издательство узнать - не вышел ли клавир «Блудного сына». У Пайчадзе сидел Стравинский. Я спросил: «У вас дела или это так, клуб?» Оказалось, что они просто болтают. Стравинский был мил, сочувствовал мне в моём споре с Дягилевым, он тоже с ним en froid за «Лисицу»; рассказывал про свой 2-й Концерт, который он рассчитывает кончить летом.

«Стиль элегантный и виртуозный, светский в хорошем смысле этого слова; если хотите, от сонат Вебера: темы очень простые, настолько, что некоторые обороты могут показаться общеизвестными, но на них наложен такой личный отпечаток, что я за них спокоен».

Всё это было очень интересно, кроме последнего: Стравинский, не умея сочинить собственные темы, берёт чужие и «откладывает на них личный отпечаток»! Но я промолчал, не желая нарушать приятной атмосферы. Вернувшись домой, я заснул - и к вечеру настроение улучшилось. Уменьшилась и нервность перед дирижёрским выступлением, которая чувствовалась днём. Приехал я в театр уже после начала: кончили первый номер: «Fâcheux» Орика. Стравинский подарил мне экземпляр «Байки» и ушёл ею дирижировать. Слушая его сложные ритмы, я окончательно перестал беспокоиться о моих 5/4. «Байку» я слышу в первый раз, но никакого впечатления не вынес: за кулисами было слышно плохо, да и я был невнимателен. Успех был довольно хороший, Стравинский выходил, Ларионов нет. Затем начали ставить декорации «Блудного сына». Я ушёл наверх в комнату Désormière'a, чтобы посмотреть партитуру и сосредоточиться. Зашёл Стравинский, перекрестил меня и поцеловал, прибавив:

-      Хоть вы и неверующий. Я сказал:

-      Почему вы думаете, что я неверующий? Вы очень ошибаетесь. Вообще в этот вечер Стравинский был чрезвычайно симпатичен.

Я спустился на сцену, где декорации уже были поставлены. Дягилев, уходя со

сцены, сказал:

-      Подожди, Серёжа, не выходи ещё с минуту, дай мне дойти до ложи - я хочу видеть, как ты выйдешь.

Я сделал как он просит, и затем вышел. Меня встретили довольно громкими аплодисментами. В первом ряду, в двух креслах от меня сидел Рахманинов, и я несколько раз во время дирижирования вспоминал о его присутствии. Шло недурно: оркестр как-будто подтянулся и играл лучше, чем на репетиции. Номер на 5/4 я продирижировал очень точно, что, однако, не помешало оркестру намазать. Когда я кончил балет, сразу начались громкие аплодисменты. Я отправился за кулисы, не торопясь, чтобы покланялись сначала до меня. Баланчивадзе вылетел одним из первых, вероятно, он боялся, что я не захочу выходить вместе с ним, и потому спешил накланяться до моего появления. Впрочем, я не собирался портить ему праздника, и мы выходили все вместе, я за ручку с Руо. Кохно был достаточно тактичен и отставал. Вероятно, ему приказал Дягилев. Вызовов было довольно много, не помню сколько. Первый явился за кулисы Стравинский и Пайчадзе, поздравили, поцеловали и исчезли. Затем я сейчас же ушёл менять совершенно мокрую рубашку. Туда ко мне пришли Пташка и Кусевицкие. Затем мы вернулись в фойе театра, где были Самойленки, Рубинштейн, Mme Гиршман, Blois и другие. Особенно был взволнован Б.Н.Самойленко - концом. Кусевицкий говорил: «Это гениальная вещь; какие два удара - симфония и это!» Самойленки повели в буфет пить шампанское. Позднее мелькнул Дягилев, поцеловал Пташку, поздравил меня и сказал: «Надо бы посидеть, но лучше в другой раз, сейчас мы все устали». На лестнице я встретил Рахманинова, подошёл к нему, взял под руку и спросил, как ему понравилось. Он ответил ласково: «Очень многое, особенно начало второй картины (конец первого номера или начало второго?) и самый конец».

Затем Пташка и я поехали к Кусевицким, где наскоро был собран ужин.

Кусевицкий продолжал говорить: «Это гениальная вещь», и «Ты отлично дирижировал, жаль, что лишь одним спектаклем».