Сергей Прокофьев. Дневник - 2452

16   марта

В полдень пошёл к Дягилеву с тем, чтобы вручить ему полный клавир «Сына» и получить чек в пять тысяч франков. Дягилев сиял: он только что говорил по телефону со Стравинским о его вчерашних впечатлениях. Стравинский нашёл, что в новом балете я не сделал никаких шагов вперёд и что это такая же музыка, какую я писал раньше. Он не хочет ни критиковать, ни порицать меня, и я конечно единственный из современных композиторов, творчество которого он уважает и может слушать, но раз его спрашивают, то он считает своим долгом констатировать. Дягилев спросил его:

- Неужели ты не находишь, что техника этой вещи несколько иная, чем в предыдущих?

Стравинский ответил, что, может быть, и есть кое-что иное, но всё же это не лучше «Шута», а одна из лучших вещей Прокофьева - Скрипичный концерт.

Я воскликнул:

- Но никто так его не ругал после первого исполнения в 1923 году, как Стравинский и его компания!, - (к этой компании тогда принадлежал и Дягилев).

Дягилев продолжал цитировать Стравинского:

- Прокофьев не чувствует современности: у него по-прежнему барочные мелодии, а между тем в современной мелодике чувствуется стремление к классической простоте линий.

Я закричал:

- Как смеет Стравинский критиковать мои мелодии, когда он не может сочинить двух мелодических тактов?! Неужели-ж заключительная мелодия в «Блудном сыне» барочная? Или настоящая мелодия - это заключительная в «Аполлоне», украденная сразу у Шумана и у Вагнера?

Кохно ядовито вставил:

- Классической мелодией называется мелодия, сочинённая по высочайшему установленному образцу, - (намекая на несамостоятельность всех тем в «Аполлоне»).

Дягилев:

- Но ему больше «Блудного сына» понравилась фортепианная пьеса, которую ты сыграл вчера (первая «Вещь в себе»). Какая это пьеса?

Я:

-      Та, которую я играл тебе осенью, ты нашёл её суховатой. Дягилев улыбнулся:

-      Ну вот, оттого она и понравилась Стравинскому.

В общем, он наслаждался всем этим разговором. Имея зуб на Стравинского ещё за «Бэзэ»[1], написанный не ему, а Идке, Дягилев был чрезвычайно доволен, что мой балет так удался в пику Стравинскому, и теперь, когда последний начал нести невероятные софизмы, Дягилев был в восторге. Он попросил надписать клавир. Я написал, что балет посвящается Дягилеву. Он был, видимо, польщён (гораздо больше, чем при посвящении других двух балетов), и сказал, что это ему особенно приятно, так как «Блудный сын» его любимая из моих вещей. Целовал меня, и мы расстались до Монте-Карло.

Днём я зашёл к Пайчадзе, чтобы взять деньги, и начал ему рассказывать про сегодняшний разговор с Дягилевым. Едва я сказал несколько слов, как в кабинете появился Стравинский. Я круто замолчал, затем спросил у Стравинского:

-      Ну как после вчерашних блинов?

Стравинский:

-      Отлично. Я уже за завтраком наелся.

И, обращаясь к Пайчадзе:

-      Всё жрёшь и жрёшь, пьёшь и пьёшь! Слава Богу, хоть Великий Пост приближается.

Я:

-      А когда Великий Пост?

Стравинский:

-      Ах вы, российский атеист! Да послезавтра!

(Мило? Всё жрёшь и жрёшь, а меня атеистом!).

Стравинский стал прощаться, так как через несколько часов его поезд в Ниццу:

-      Ну, Серёжа, заходите непременно, когда поедете в Монте-Карло.

Я:

-      Непременно, и я надеюсь, вы поиграете мне из 2-го Концерта. Стравинский замялся:

-      Возможно да, возможно нет; это будет зависеть от настроения, - и тут же прибавил: - но вы непременно заходите, позвоните и заходите.

Я ответил в тон:

-      Возможно да, возможно нет; это будет зависеть от настроения.

Стравинский бросился на меня и шутя схватил за горло.

-      Ну хорошо, я вам сыграю, одну часть, но и она ещё в очень сыром виде, и вы обещайте никому не говорить о ней.

Затем мы простились и Стравинский уехал.