23 марта
День нашего отъезда, и как раз день приезда Боровского из-за границы, чтобы начать своё турне. Боровский остановился в «Метрополе» же, в нашем же коридоре. Когда я пришёл к нему, Цуккер составлял с ним программу первого клавирабенда, в которую входили и мои сочинения. Со мною Цуккер был сух. Это за вчерашнее. Дурак. Боровский имел несколько оторопелый вид. Приезд в Россию производил на него сильное впечатление, и он, видимо, волновался, не зная, ждёт ли его здесь успех; и вообще: вдруг большевики ни с того ни с сего его арестуют? Хотя, казалось бы, с чего? Боровский уже успел сделаться латышским гражданином.
Заехал Цейтлин и мы с ним отправились в главное таможенное управление. Дело в том, что никакие рукописи нельзя вывезти из России, не имея на то специального разрешения. Это очень хорошее правило, предохраняющее русские библиотеки от расхищения. У меня же были мои старые дневники, куча писем, полученных во время пребывания в СССР, нотные рукописи, клавир «Игрока» со штемпелем «собственность императорских театров» и прочее. Я уже давно поднимал этот вопрос перед Цуккером и Цейтлиным, но в добром русском стиле они дотянули до последней минуты.
В главном таможенном управлении нас приняли очень любезно и послали на вокзал, где по приказу из таможенного управления должны были запечатать мои рукописи, тяжеленные пакеты, которые мы еле тащили с Цейтлиным.
На вокзале, в таможенном отделении, появилась какая-то официальная дама, которая двумя пальцами порылась в портфеле с письмами, и затем приказала всё это запечатать. Словом, дело кончилось вполне благополучно. Хуже было бы, если бы она начала читать дневники. Я как раз вспомнил, что там кое-где есть выражения, которые можно счесть контрреволюционными.
Когда дело было закончено и мы с Цейтлиным и с запечатанными тюками поехали обратно, он с увлечением рассказывал про историю Персимфанса и про то, что некоторые коммунисты говорили ему, что в сущности это единственное истинно коммунистическое учреждение во всём СССР. Сам Цейтлин болен, жена тоже больна, в правлении Персимфанса перевыборы и неразбериха, но энергии в Цейтлине тьма. По случаю искривления позвоночника доктора надели на него гипсовый корсет, но Цейтлин, проходив в нём два дня, сбросил его и продолжает свою деятельность без корсета.
В моё отсутствие, оказывается, к Пташке ввалилась мать Кошиц и упросила её взять для Кошиц браслет и брошку. Пташка ничего мне об этом не сказала, и, оказывается, затем всё время дрожала, пока мы не переехали границу.
Завтракали с Боровским в ресторане на Пречистенском бульваре. Боровский с наслаждением вкушал русские блюда. Затем заехали проститься к тёте Кате и поспешили домой заканчивать укладку. Пташка ещё успела купить себе парчовый халат и брошку.
Дома последняя сутолока. Пришли Катя и Надя, но обе больше мешали, чем помогали. Катя, например, во что бы то ни стало пыталась уложить нам те вещи, которые мы ей же оставляли в подарок. Как назло, тут же ввалились люди, чтобы забирать пианино. Словом, мы еле выкатились, и, сопровождаемые Цейтлиным, поехали на вокзал. Цуккер не выдержал до конца и отсутствовал. Цейтлину я отдал остававшиеся у меня червонцы с просьбой, если удастся, перевести их за границу.
Поезд отходил в пять часов дня с минутами. На вокзале, кроме Кати и Нади, нагруженных полученными подарками, Мясковский, трое Держановских, Цейтлин ж певица Держинская.
Поезд, с которым мы уезжали, в противоположность тому, с которым мы приехали, имел нарядный вид. Несколько вагонов Международного общества, вагон-ресторан, словом, всё, что полагается для международных поездов. Провожавшие глядели на нас не без зависти: ещё бы, через два-три дня в Париже. Мясковский привёз несколько коробок сластей, а я ему сегодня утром преподнёс всякие галстуки, рубашечки и прочие более элегантные части туалета, зная его склонность к ним.
Поезд тронулся. Был чудный, ясный мартовский день, с косыми лучами заходящего солнца.
Свободное копирование
