16 марта
Утром зашла к нам сестра Горчакова. Революция и продвижение большевиков на юг разъединило её с семьёй. В своё время она пыталась перебраться в Румынию - вплавь через реку, но это кончилось неудачно. Теперь она учится в какой-то медицинской школе, живёт впроголодь и вообще выглядит человеком дичащимся и недоверчивым, так что потребовалось немало ласковых слов, чтобы услышать от неё человеческое слово. Выяснилось, что больше всего она боится, как бы её, по окончании образования, не услали куда-нибудь в деревню. Поэтому я обещал похлопотать за неё перед докторами, входящими в состав дирекции Филармонии.
Как раз скоро подъехал один из них, доктор Гольдман, для того, чтобы поехать с нами на автомобиле в Аркадию - местечко на берегу моря в нескольких километрах от Одессы.
До сих пор мы видели мало разрушений в Одессе по сравнению с Киевом, лишь сильно пострадали деревья, которыми были обсажены улицы: большинство из них было вырублено на дрова. Но теперь, по дороге в Аркадию, нам как раз пришлось ехать по бульвару (кажется, Французскому), по которому в своё время с боем наступали большевики, и вдоль которого с обеих сторон жарила артиллерия. Здесь огромное множество домов и вилл, в своё время очень парадных, было разрушено. Доктор Гольдман указывал на некоторые из загородных домов, ныне обращенных в дома отдыха для рабочих, но это было каплей в море по сравнению с общим разрушением.
В Аркадии чрезвычайно милый берег, защищённый от ветра пригорками и пригреваемый с юга солнцем. Здесь мы попали будто в иной климат, а доктор Гольдман тем временем преинтересно рассказывал о своём прошлогоднем путешествии по Закавказью и Закаспийскому краю. Про Бухару и Хиву, с которой сообщение аэропланом. Это было тем более интересно, что, живя в Париже, совершенно не знаешь, в каком состоянии эти полудикие окраины России. А между тем оказывается, что советские граждане отправляются туда для отдыха и развлечения.
Возвратившись в Одессу и расставшись с Гольдманом, мы отправились завтракать в «Лондонскую» гостиницу, с окнами, дающими на море. Там к нам подсел Пресняков, бывший профессор пластики в Консерватории, которого там в своё время не особенно любили, но которым интересовались, так как к его классу естественно стремились наиболее красивые из учениц. Теперь вид у него был скорее просительный - главным образом на предмет того, как бы ему выбраться за границу, ибо жизнь в России ему осточертела.
Затем мы вернулись домой, за нами заехал Столяров и повёз в Консерваторию, директором которой он теперь состоит. Я обещал поиграть сегодня для учеников, которых собралось огромное множество, казавшееся особенно множественным благодаря сравнительно тесным размерам Консерватории.
Столярова я помню ещё учеником Петербургской консерватории по классу скрипки, затем он стал дирижировать, а теперь попал в директора, но вид у него несолидный и не директорский, что я ему со смехом и доказывал:
- Неужели вас всё-таки слушаются? Вы бы хоть отпустили себе бороду!
Играл я не очень много, но в набитом зале стоял страшнейший рёв: южный темперамент одесситов постоял за себя. Когда же мы со Столяровым вышли на улицу и уселись в открытый автомобиль для того, чтобы быть отвезёнными в гостиницу, то вся Консерватория, несколько сот человек, высыпала на улицу и провожала меня громкими криками; я же, отъезжая, раскланивался с ними. Словом, произошло целое народное волнение, очень симпатичное.
Вернувшись домой, мы собрали вещи и отправились на вокзал. Перед самым отъездом произошёл забавный инцидент. Оказывается, какой-то тип уже второй день внизу ресторана ел, пил и заказывал дорогие блюда, говоря, что он приехал с Прокофьевым чуть ли не в качестве его секретаря. Параллельно с этим он красочно рассказывал про заграницу и про разные случаи из жизни Прокофьева, а хозяин и прислуга слушали и записывали съеденное и выпитое на мой счёт. Когда в момент моего отъезда выяснилось, что означенный тип никакого ко мне отношения не имеет, в отеле поднялась тревога. Метрдотель кричал:
- Подождите, я его найду! Он от меня не уйдёт!
Впрочем, нам препятствий не чинили и отпустили нас с поклонами. На вокзале нас провожали приблизительно те же, кто и встречал, главным образом доктора, потому что ОФО (Одесское филармоническое общество) почему-то держится главным образом докторами. Была и Горчакова с букетом фиалок, которую я и рекомендовал заботам доктора Сигаля, одного из влиятельных членов медицинской организации, который, разумеется, всё готов был для меня сделать, и, как впоследствии выяснилось, не сделавший для неё ровнёшенько ничего.
Вагон нам был прямого сообщения до Москвы, но не Международного Общества. Впрочем, у нас было удобное полукупе.
Свободное копирование
