5 февраля
Утром оркестровая репетиция. Увертюра идёт лучше. По совету Цуккера, который даже нарисовал план, пересадили семнадцать человек, исполнявших Увертюру, в новом порядке, а то они сидели на тех же местах, как и в оркестре, поэтому были далеки друг от друга, и получалось впечатление унылого полупустого оркестра. Теперь их посадили всех в кучу, причём арфы, согласно чертежу Цуккера, неожиданно для них, попали в первый ряд, что привело к забавному конфузу: оказалось, что сидя сзади, они играли свою трудную партию довольно приблизительно, когда же они оказались впереди, я два раза поймал их на неверных пассажах, они покраснели, смутились и сказали, что возьмут свои партии учить домой. В общем. Увертюру удалось подтянуть, но 2-й Концерт, с которым провозились большую часть репетиции, шёл ещё плохо.
Днём спал и занимался на рояле. Так как вчера было ещё анонимное письмо от другой русской женщины, на этот раз подписанное «Пава», и притом менее назидательного, но более эротического и даже демонического характера, с приложением телефона и просьбой позвонить, то мы с Пташкой забавлялись, что позвонит она, Пташка, и, заявив, что она мой личный секретарь, и прочтя это письмо прежде, чем докладывать его мне, желает знать, какого рода удовольствия и развлечения предлагает мне эта Пава. Впрочем, потом на это дело махнули рукой, так как по очереди начали приходить Держановский, Юргенсон и Кучерявый. Какой-то нетерпеливый женский голос требовал меня к телефону, но я не подошёл.
Юргенсон как-будто постарел, но, пожалуй, не очень для двенадцати лет, которые я его не видел. Говорит он довольно сложно, медленно и с отклонениями, что страшно затягивает разговор. Он занимает небольшую должность в Музсекторе и, таким образом, служит в том же магазине, владельцем которого он был в прежние времена. Разговор вёлся не особенно громко, так как неизвестно, кто жил в соседнем номере, от которого нас отделяла запертая дверь.
Дело сводилось к следующему: после национализации его издательских прав в России, он передал свои заграничные права своему приятелю, германскому издателю Форбергу, который на основании этого перепечатал и продаёт за границей целый ряд сочинений, в том числе и все мои, раньше изданные у Юргенсона, за исключением 1-го Концерта. За это он время от времени переводит Юргенсону некоторые суммы, впрочем небольшие и неособенно аккуратно. О какой-нибудь отчётности нечего и думать, так как это делается полулегально.
Цель моего разговора - устроить так, чтобы эти права перешли от Форберга в наше издательство с тем, чтобы авторские права, которые я буду получать от продажи этих сочинений, я делил бы пополам с Юргенсоном, то есть каждый из нас получал бы по 12,5% от продажи. Некоммерческая идея нашего издательства гарантировала бы Юргенсону корректность расчёта. Юргенсон охотно согласился на это, но сложность заключалась в том, чтобы заставить Форберга отдать свои права нашему издательству. «Хотя Брут бесспорно честный человек», но всё же он истратил деньги на перепечатку этих сочинений и под этим предлогом мог бы всячески увиливать. Юргенсон взялся написать ему, причём просто написать было невозможно, ибо письмо могло быть перехвачено цензурой, а надо было действовать какими-то окольными путями, кажется, через кого-то в германском посольстве.
Кучерявый явился ещё более толстым, чем я его знал по Америке, и я ему вручил автоматическое перо и карандаш, которые по его просьбе привёз из-за границы. Бодрое настроение его первых писем по приезде в Советскую Россию, когда он принял пост директора клееваренного завода в Москве, ныне сильно упало. Работать невозможно. Все лентяи, чиновники и формалисты, нужна частная инициатива, иначе дело совсем замёрзнет, уже не говоря о том, что ладить с коммунистами, которые всё время контролируют и шпионят - чистое мучение. Переходя на английский язык и понизя голос, он прибавил:
- Здесь каждый шестой человек - шпион.
Вечером за нами зашёл Цуккер и мы отправились в гости к Каменевой, сестре Троцкого и жене советского посла в Риме. Сама она - глава культурной связи с заграницей, то есть должна показывать лицом культурный товар советской России и, с другой стороны, вводить в Россию из-за границы то, что для неё полезно с советской точки зрения.
Так как Каменева имеет жительство в Кремле, то нам были выданы особые пропуска, и это путешествие в Кремль само по себе не было лишено интереса. Мы отправились пешком и, подходя к Кремлёвским воротам, предъявили наш пропуск в окошечко. После выполнения каких-то формальностей - в точности не знаю каких, так как выполнял их Цуккер, а я тем временем переминался с ноги на ногу от страшного мороза, - мы прошли через ворота, где стояли солдаты с ружьями с переливавшими на морозе штыками. Странное ощущение было, когда мы вступили в красный Кремль - соединение старины с самой революционной новизной, собирающейся отсюда перестроить весь мир.
Между тем, Цуккер шагал рядом и, захлебываясь, объяснял:
- Вот прошёл такой-то, это министр того-то, а вот здесь Ленин сделал то-то, а вот тут живёт Демьян Бедный.
- Скажите пожалуйста, как важно, в самом Кремле, - сказал я.
- Он старый коммунист, - объяснил Цуккер, но жить в Кремле вовсе не так удобно, ибо если он хочет пригласить кого-нибудь к себе, то постоянная возня с пропусками.
После ряда длинных коридоров одного из огромных кремлёвских зданий несколько министерского типа, мы остановились у двери Каменевой. Нас ввели в переднюю, довольно нелепую, а затем в огромную и очень комфортабельную комнату с великолепными креслами и диванами, и множеством шкапов и полок с книгами. Ввели нас с лёгкой торжественностью, чувствовалось, что мы в высоком месте и почтение носилось в воздухе.
Сама Ольга Давыдовна показалась мне живой и приятной дамой, несколько американского типа, в чём, однако, Пташка со мной не согласилась, не находя её ни приятной, ни американской. Тут же был Карахан, затем явился Литвинов с женой. Оба они очень любят музыку и кое-что понимают в ней. Карахан объявил мне, например, что у него в Китае было Duo Art и среди роликов много сделанных мной и что по вечерам, отдыхая от своей работы, он любил слушать мои сочинения. Страшно трогательно: Карахан, насаждая китайскую революцию, черпал свой отдых и новые силы под звуки моих сочинений.
Цуккер осторожно подполз ко мне и дал понять, что хорошо было бы, чтобы я немного поиграл, что я и сделал, даже не без удовольствия, так как всем присутствующим, по-видимому, очень нравилась моя музыка. Я им играл главным образом мелкие вещи, в промежутках между которыми шли беседы с Литвиновым и Караханом. Они расспрашивали про заграницу и про мои впечатления об СССР. А я им ругал то, что плохо за границей, и хвалил то, что хорошо в СССР, не выходя, разумеется, из рамок искусства. И таким образом выходило, что мы в сущности во всём согласны.
После этого хозяйка пригласила пройти в столовую поужинать. Стол был сервирован ни богато ни бедно, но, во всяком случае, беспорядочно. На салфетках стояли инициалы A.III. Подавала горничная, но её звали по имени и отчеству. Кроме Литвинова и Карахана за столом ещё несколько человек, малозамечательных, в том числе сын Каменевой, совсем молодой человек, и его жена, ещё моложе, с виду девочка лет пятнадцати, но на самом деле несколько старше. Она ученица балетной школы и очень интересуется моей музыкой, но, к сожалению, вернулась домой сегодня слишком поздно и не слышала моей игры.
После ужина Каменева просит меня поиграть специально для этой девицы. Тут я решаю, что надо держать тон и отвечаю, что сейчас уже поздно, что, кроме того, устал. У девицы капризно вытягивается лицо. Я назидательно говорю:
- Надо возвращаться домой вовремя.
Но она, оказывается, не могла вернуться вовремя, так как должна была где-то танцевать. Я говорю:
- В таком случае вы меня услышите на одном из ближайших концертов.
Но оказывается, что по вечерам она вообще занята, и Каменева всё-таки просит меня сыграть ей. Я отвечаю несколько нетерпеливо:
- Я тоже занят завтра утром на репетиции и мне нужно иметь свежую голову и крепкие пальцы, - и прибавил: - если вам очень хочется меня слышать, то вы всё равно сможете устроиться, а если не сможете, то значит вам вовсе не так хочется меня слышать. В таком случае не стоит, чтобы я вам играл и сейчас.
После этого начинаю прощаться. Кажется, разговаривать с принцессами крови не полагается так и моё упорство произвело на Каменеву неприятное впечатление, но я рад, что поставил девчонку на место.
Однако уйти сразу не приходится: оказывается, что уже первый час ночи, наш же пропуск годен только на тот день, на который он выдан, то есть до двенадцати часов, а без пропуска обратно не выпустят, поэтому надо звонить в комендатуру о новом пропуске. Литвинов любезно предлагает подвезти в своём автомобиле, так как он живёт вне Кремля.
- Со мною у вас пропуска не спросят, - прибавляет он.
Словом, ещё пьём чай и я нетерпеливо жду, когда приедет за Литвиновым автомобиль, потому что мне хочется спать, а завтра рано репетиция. Наконец докладывают, что автомобиль подан, мы прощаемся с Каменевой и идём по бесконечным коридорам. Мадам Литвинова почему-то несёт свои ботинки в руках, кажется, потому что они грязные и она не хочет пачкать коридора. В просторный лимузин Литвинова нагружается он с женой, я с Пташкой, Карахан и Цуккер.
- Как я люблю этот тихий Кремль, - мечтательно говорит жена Литвинова. Зная, какую бурную деятельность проявляет этот Кремль, мне курьёзно слушать это наивное восклицание.
В кремлёвских воротах часовой останавливает наш автомобиль. Литвинов, Карахан и Цуккер вынимают свои постоянные пропуска. Мы сидим, забившись вглубь автомобиля. После этого автомобиль трогается дальше и Литвинов отвозит нас в «Метрополь».
Дома мы ещё делимся впечатлениями. Пташка справляется, кто этот любезный чёрный господин, который так тряс её руку. Я объясняю, что это тот самый Карахан, который возмутил весь Китай. Пташка изумлена и передаёт забавный разговор жены Литвинова.
- Вы знаете, - говорила ей последняя, - в Париже так трудно с шофёрами: ведь там все белые шофёры.
Пташка только что собиралась ей объяснить, что в Париже чёрных почти не бывает и что только в Нью-Йорке разве есть негры среди шофёров, но жена Литвинова пояснила свою мысль:
- Ну конечно, каждый третий шофёр - врангелевский офицер и того гляди, когда дам адрес советского посольства, откажется везти, да ещё надерзит.
Затем мадам Литвинова пригласила Пташку непременно навестить её, по-видимому, пленённая возможностью поболтать по-английски.
Свободное копирование
